Царьков: Когда аппарат есть, а государства нет

Мир проверил Европу — и не нашёл собеседника
Размышления вслед за статьёй Варро Вооглайда

Иногда текст попадает точно в нерв времени — не потому, что в нём есть нечто принципиально новое, а потому что он называет вещи своими именами. Статья Варро Вооглайда «Европу перестали воспринимать всерьёз» — именно из таких.

Автор без обиняков фиксирует то, что сегодня становится всё труднее отрицать: Европейский союз утратил политический вес. Его больше не воспринимают как равного субъекта мировой политики — ни в Вашингтоне, ни в Москве, ни в Пекине. Не уважают, не опасаются, не считают необходимым разговаривать на равных.

Вооглайд приводит наглядные примеры. Уничижительный тон Дональда Трампа в адрес европейских союзников. Отказ Москвы вести какой-либо диалог с ЕС при участии верховного представителя по внешней политике. Отсутствие реальных результатов на китайском направлении. Сравнение фигур — Трамп и Рубио, Путин и Лавров, фон дер Ляйен и Каллас — лишь подчёркивает разрыв в политическом «весе» и масштабе.

В финале автор задаёт тревожный вопрос: как Европа оказалась в ситуации, когда у власти почти повсеместно слабое и беспомощное руководство? И не является ли происходящее результатом сознательного, долгосрочного подрыва европейского проекта?

Это сильный, честный диагноз. Но диагноз — ещё не объяснение.

Слабость или пустота?

То, о чём пишет Вооглайд, — это внешние симптомы. Они очевидны, они болезненны, но сами по себе не раскрывают механизма происходящего. Европа выглядит слабой — но что именно означает эта слабость?

И здесь показательно совпадение: в тот же день издание Politico публикует статью “The 5 hardest jobs in Brussels” — о пяти самых трудных должностях в европейской столице. На первый взгляд — журналистский материал о конкретных фигурах. Но при внимательном чтении становится ясно: речь идёт не о людях, а о системе.

Все пять героев статьи объединены одним: они формально несут ответственность за ключевые направления — безопасность, дипломатию, торговлю, коммуникацию, — но при этом лишены реальных рычагов влияния.

Генсек НАТО Марк Рютте занят не стратегией, а попытками удержать альянс от распада в условиях непредсказуемости американской политики. Главный спикер Еврокомиссии ежедневно выходит к прессе, не имея доступа к информации или права на ответ. Верховный дипломат ЕС Кая Каллас сталкивается с урезанием полномочий, блокированием кадровых решений и сокращением самой дипломатической службы. Остальные выступают в роли кризисных «затычек» — громоотводов, а не центров принятия решений.

Это не кадровый сбой. Это системный признак.

Европа, которая так и не стала государством

Если соединить эмоциональный диагноз Вооглайда и институциональный анализ Politico, проступает более глубокая картина.

Проблема Европы не в том, что она внезапно ослабла. Проблема в том, что Европа как единое целое так и не была достроена как государство.

Речь не о формальных атрибутах — договорах, регламентах или распределении компетенций. Речь о более фундаментальной вещи: об отсутствии пережитого, принятого обществами ощущения политического целого.

Европейский центр действительно постепенно подмял под себя всё, что было возможно: он диктовал политические смыслы, принимал ключевые экономические решения, влиял на безопасность — пусть и через прокси в виде НАТО. Но при первой же серьёзной проверке — войной, санкциями, энергетическим кризисом, жёсткой глобальной конкуренцией — выяснилось:

• Аппарат есть, а государства нет.

Пока эту конструкцию никто не проверял всерьёз, она работала. Она создавала убедительную иллюзию субъектности — и мир эту иллюзию принимал. Но проверка оказалась безжалостной.

И выяснилось, что у Европы нет:

• единой, внутренне признанной легитимности решений;

• готовности элит делиться реальной властью ради общего целого;

• интуитивного ощущения у обществ, что «Европа неделима — и это правильно», даже если технически сложно.

Даже те элиты, которые искренне встроились в европейский проект, всеми силами удерживают границы собственной автономии. Потому что потеря контроля означает потерю веса, статуса, влияния. А к такому шагу Европа так и не решилась.

Каллас как симптом, а не причина

Фигура Каи Каллас в этом контексте показательна, но вторична. Она не источник кризиса, а его маркер. И, возможно, именно поэтому система не наделила её реальными полномочиями.

Это редкий случай, когда институциональная «обеззубленность» выглядит защитным механизмом. При отсутствии дипломатических навыков и склонности к идеологической прямолинейности реальные рычаги могли бы привести не просто к резкой риторике, а к решениям с тяжёлыми последствиями — теми, которые неизбежно пришлось бы почувствовать на собственной шкуре.

Но, повторим, проблема не в персоналиях. Проблема в конструкции, которая делает сильных фигур опасными, а удобных — предпочтительными.

А теперь — о нас

Для больших государств нынешнее состояние Европы — стратегическая проблема. Для малых — вопрос исторического выживания.

Именно малые страны первыми чувствуют момент, когда система, в которую они встроились, перестаёт быть субъектом и начинает превращаться в витрину. Когда формальные институты ещё работают, процедуры соблюдаются, а ощущение защищённости и предсказуемости уже уходит. В этом смысле Европа сегодня объективно стоит перед развилкой, о которой вслух говорят редко — слишком многое в ней неудобно для всех участников.

Либо европейские элиты — и на уровне государств, и на уровне самого центра — готовы пойти до конца: делиться реальной властью, брать на себя общую ответственность и достраивать то, что по сути можно было бы назвать настоящими Соединёнными Штатами Европы. Не по названию и не по набору институтов, а по внутреннему содержанию — с признанием того, что единое политическое целое неизбежно меняет расстановку ролей, ценность аппаратных позиций и личные траектории многих людей.

Либо стоит честно признать, что этого не произойдёт. Не только потому, что отдельные страны боятся потерять контроль, статус и автономию, но и потому, что сам европейский центр не готов превратиться из управляющего аппарата в подлинное политическое ядро. Настоящее государство требует ответственности, а не процедур — и в такой системе кто-то неизбежно оказывается лишним, а привычные гарантии личного будущего исчезают.

Есть те, кто идеологически выступает за более тесное европейское единство, но опасается оказаться ненужным в реальном государстве, где решения принимаются не по регламенту, а по сути. И есть те, кто, как Виктор Орбан, боится утратить не то, что он создавал сам, а то, что было ему вверено, — государство, идентичность, контроль над собственной судьбой. Эти страхи различны по форме, но сходны по природе.

Поэтому вопрос выбора пути — это не только вопрос стран. Это вопрос того, чем на самом деле является европейский центр. И, глядя на себя в зеркало, он должен ответить: он строит политическое целое — или лишь управляет конструкцией, которую не готов довести до конца.

И именно в этом месте возникает неудобный, но неизбежный вопрос: где во всём этом Эстония?

Можно почти не сомневаться, что Эстония не станет первой страной, которая поведёт Европу к реальному федеративному государству. Исторически и политически это не наша роль и не наш масштаб. Но тогда остаётся второй путь — думать заранее, а не постфактум. Думать о том, с чем и с кем останется наша страна, на какие реальные опоры она сможет рассчитывать и какие решения, принятые сегодня из инерции и лояльности, завтра окажутся необратимыми.

Процессы, о которых сегодня пишут не самые радикальные и не самые «прозорливые», а просто те, кому небезразлична судьба своей страны и судьба народа, частью которого они себя ощущают, обладают неприятным свойством: рано или поздно они становятся очевидными для всех.

Вопрос лишь в том, кто к этому моменту окажется субъектом — а кто объектом чужих решений.