27 марта, в Международный день театра, Александр Ивашкевич выйдет на сцену театра «Сюдалинна» в спектакле по трагикомедии Томаса Бернхарда «Лицедей», в постановке выдающегося режиссёра Миндаугаса Карбаускиса; продюсером этого спектакля является компания Publica Production. А месяц спустя, 26 апреля, на этой же сцене состоится традиционный весенний концерт Ивашкевича «Апрель. История продолжается».
— Этим концертом, — говорит Александр, — я закрываю свой юбилейный год. За день до моего 66-го дня рождения. И с 27-го апреля 2026 года живу по другому календарю. По другому своему внутреннему календарю. Надо закрывать какие-то бреши в себе. Какие-то гештальты.
— Но спектакли остаются?
— Да, я играю спектакли, я делаю новый спектакль, у меня есть гастрольные варианты, у меня съёмки, мои фотоработы покупают, в том числе на аукционах, и ещё я готовлю одну выставку — это продолжение фотопроекта «Деятели культуры Эстонии».
Щит страны — это культура
— Об этом проекте, пожалуйста, подробнее.
— Есть целое поколение людей, которые вложили себя, свою энергию, свои труд и жизнь в строительство культуры нашей страны, а культура всегда — щит страны, основа её жизнестойкости. И уж, конечно, эти люди достойны куда большего уважения и памяти о них, чем те, кто, имея и власть, и возможности, пришли и приняли решение, что должно быть «вот так» — и путём какого-то заседания разрушили традиции.
— Где она будет?
— На улице Пикк, 29а, в учреждении, которое раньше называлось Таллиннским русским музеем, а с недавнего времени именуется Музеем народов Таллинна. Хотя: не важно. Это всё игра слов. А факт в том, что я сделаю эту экспозицию и уже знаю, чьи лица будут смотреть на вас с её стен. Возможно, удастся сделать так, что эти фото выразят нечто большее, чем обычно выражает фотография: судьбы людей, их мудрость, интеллект, самоотверженную верность своей миссии.
—Я сказал бы, что это свойство вообще присуще вашим фотоработам. В них всегда есть некий подтекст, при взгляде на них возникают какие-то ассоциации, либо ты узнаёшь что-то большее и новое о человеке, которого знал и раньше, либо изображение незнакомца или незнакомки включает воображение, мысли о том, почему «объект» оказался здесь, в таком окружении, в такой мизансцене…
— Спасибо, мне приятно, что это считывается. Хочется, чтобы это было не однопланово, не одноразово, как для Fashion-журнала какого-нибудь, „красиво и всё“.
Хочется, чтобы, если через сто лет где-то возникнет эта фотография, за ней увидели бы нечто, говорящее о нашем времени и людях, которые жили в нём, и — каждый по-своему — как-то влиял на то, как сложился его облик.
О вечном
— Козьма Прутков изрёк: «Односторонний специалист подобен флюсу». Вам односторонность, естественно, не грозит. Я хочу спросить о другом. Театр, разумеется, всегда занимал в вашей жизни особое место. А другие занятия: фотография, танец, преподавание — случалось ли, что в какой-то период одно из них выходило на первый план, казалось важнее остальных?
— Бывало, что я играл 15 спектаклей в месяц — это много. Плюс репетиции. Однако всё равно до определённого времени у меня параллельно с театром был танец: восемь занятий в неделю. Но знаете, когда ты живёшь энтузиазмом, живёшь идеей, когда ты по отношению к миру открыт и ждёшь, что откроет он тебе и сам отдаёшь ему себя… А потом наступает момент, когда начинаешь видеть, что в этом мире всё закрыто, и приходят усталость и разочарование.
— Усталость это или выгорание?
— Выгоранием, наверное, можно назвать моё разочарование в том, что сегодня происходит и с театром вообще, и со зрителем.
Недавно я слушал выступление режиссёра Константина Богомолова, и одна его мысль нашла во мне отклик и начала во мне прорастать. Мне тоже кажется, что сегодня театр нередко начинается со зрительского скепсиса.
У людей всё чаще возникает желание лёгкого восприятия мира. Хотя и это тоже можно понять, потому что сейчас время, когда все люди просто устали от абсурда, который происходит в обществе.
В то же время, когда театр предлагает сложный разговор, требует внимания и вдумчивости — это порой напрягает и вызывает внутреннее сопротивление.
Театр — это живой организм, и он должен развиваться на определённом интеллектуальном и духовном уровне. И, естественно (может, это прозвучит странно) он должен учитывать конъюнктуру, но при всём этом всё происходящее на сцене должно быть как минимум талантливо и со вкусом. Иногда, стремясь к новизне, театр прикрывается псевдоинновациями — такими решениями, когда уже трудно понять, что происходит на сцене и что хотел сказать режиссёр.
При этом думающий, чувствующий зритель существует всегда — я недавно в этом снова убедился, читая зрительские отклики в социальных сетях. Но нередко приходится иметь дело со зрителем, который приходит просто потреблять. Тем самым, который потом говорит: «Я пришёл на комедию, а мне показывают трагедию». Хотя никто ему комедию в этот вечер и не обещал.
Вот такой мне представляется ситуация с публикой, хотя я могу и ошибаться. Потому что я устал от какой-то бесперспективности движения вверх.
— Ничего себе бесперспективность! За этот, как вы говорите, юбилейный год, две блестящие актерские работы: Брюскон в «Лицедее» и Дон Кихот в буквально на днях вышедшем спектакле Даниила Зандберга.
— Да, Даня (Зандберг) постарался! Там три компонента ярчайших: художник, режиссёр, свет.
— А актёры?
— И актёры, конечно: они как бы высвечены воздействием этих трёх составляющих. Без артистов всё равно спектакля не существует.
И как хорошо, когда вместе собираются талантливые люди!
Композитор Маркус Робам всё время сидел с нами на репетициях. И музыка рождалась вместе со спектаклем!
Да, спектакль сложился. И Даня в этом плане большой молодец. Спектакль очень кропотливо складывался. До мельчайших подробностей. А иначе нельзя: ведь разговор здесь идёт о вечном. А часто ли мы сегодня думаем о вечном?
У меня спрашивали — тяжело ли было делать роль Дон Кихота? В плане пластики, в плане хореографии, наверно, да, тяжело. Но главное для меня вот что. Дон Кихот — это такой образ, что едва ли не каждый, заглянув в себя, может сказать: и я прошёл сквозь все это. И я счастлив потому, что в этой роли я могу сказать в лицо всем властям, всем, кто творит гнусности: «Оглянитесь на себя — ну нельзя же столько пресмыкаться перед вышестоящими и давить тех, кто не может дать сдачи. Нельзя поступать так, будто нет на свете ни свободы, ни чести». И эти мысли — они ведь вечны. Думаете, мы умнее современников Сервантеса, больше их понимаем? Нет. Да, сегодня люди летают в космос, пользуются мобильными телефонами, интернетом, но это всё внешнее, а суть всё та же — и дай Бог, чтобы она не менялась к худшему!
И спектакль напоминает тем, кто смотрит его: есть же свобода видения, понимания, дыхания…
К далёким перспективам
— Не дают увидеть ту звезду, к которой устремлено сознание свободного человека?…
— …И которая горит над моим Дон Кихотом.
Знаете, буквально вчера я нашёл открытку, которая у меня была с 1993 года. Когда я поехал в Америку, без языка, без денег, без всего — и обо мне все говорили: он больной, он безумный. Там мои американские друзья и педагоги подписали открытку и подарили мне. Смотрю на неё. Край земли. Длинное-длинное тело — моё, как я понимаю — и звездочка, к которой тянется тот, кто на открытке. И вот так мой Дон Кихот тянется к звезде. Вот она параллель.
Стремиться надо куда-то вдаль. Близкие расстояния могут нас накормить и напоить, А создать внутреннее богатство нашей жизни могут только далекие расстояния и стремления к далеким перспективам. К мечте.
Мне странно становится, когда я вижу людей, не имеющих мечты. А сегодня такое случается сплошь да рядом. Потому что всё вокруг настолько зыбко, что люди боятся думать о будущем — вдруг это будущее не состоится. И ведь на таких людей — без мечты, без корневой системы, связывающей их с основами бытия, без семейных связей, без национальностей, без языка — у властей есть спрос. Если человек оторван от корней, лёгок и пуст, как воздушный шарик, им легко манипулировать, направлять то туда, то сюда, а отпадёт надобность — пусть из шарика выйдет воздух, и он тряпочкой повиснет на заборе.
Так что без мечты, без связи с корнями ты не сумеешь противостоять тому давлению, которое мы испытываем ежедневно, ежечасно. И надо заглянуть в себя, найти тот угол, в котором царит тишина, где ты можешь сесть и спокойно понять, кто ты, что ты, чего хочешь.
И какая ценность такие моменты тишины! Вот после того, как мы выпустили спектакль, я смог увидеться с одним моим другом, мы два часа сидели с ним и разговаривали о своём, о важном, о друзьях, о детях — и я словно омылся, душой отдохнул.
— Как вы столько лет переносите такие нагрузки? Есть ли способы восстанавливаться?
— Один режиссёр спросил меня: «Александр, не надо ли вам отдохнуть после «Лицедея»? Уверены ли вы, что вам нужен Дон Кихот»? Люди понимают, что работа на сцене — это не просто так. Это трудно. Момент восстановления должен быть. Когда я играл 15 спектаклей в месяц, коллеги спрашивали — то ли иронично, то ли сочувственно: «Александр, вы ещё живы?» Они понимали. Да, есть механизм самосохранения, и в нужной ситуации он включается. У артиста должно быть время восстановиться. Нужно иногда брать паузу.
Я сейчас вне театра. Меня оторвали от него. Я не могу чувствовать театр своим. Раньше я не мог представить себя вне тетра. А сейчас могу. Свободен. И слава Богу. Всё, что происходит в жизни, правильно. Жизнь подаёт нам определённые знаки.
Жизнь по новому календарю
— То, что именно в Международный день театра вы играете «Лицедея», тоже такой знак?
— Возможно. «Лицедея» мы играем раз в месяц. Ведём переговоры о гастролях с другими странами. Пока могу сказать, что предметный разговор ведётся с Узбекистаном…
Мне очень дорог этот спектакль, до него я никогда ещё не работал с таким режиссёром, как Миндаугас Карбаускис. Удивительная личность. Поразительно профессиональный, чуткий, тонкий режиссёр и человек, он чувствует актёра и знает, куда его вести. У меня за всю мою театральную жизнь не было такого мастера. И я представляю себе, как расцвели бы молодые актёры, доведись им работать с Миндаугасом. Он бы поднял их на новый уровень, открыл в них то, что они сами, возможно, в себе не подозревают.
— А 26 апреля ваша история продолжится — это ведь само название концерта говорит?.
— «Апрель. История продолжается». Но я думаю, что это будет мой крайний концерт. Во всяком случае — в такой форме. Возможно, в будущем придумаю что-то иное. Как я уже сказал, я закрываю свой юбилейный год и закрываю тему, с которой мы так долго были вместе. Основа останется прежней. Но есть несколько авторов, по которым мне хочется сделать постановку. Даже не одну, а несколько постановок. Есть мысли, которые я хочу проверить на зрителях. Прочту кое-что из Зощенко. Ну и, как всегда, потанцую, попою. Просто хочу пообщаться. Когда я начинаю общаться с залом, вижу и чувствую людей, возникают какие-то импровизации, происходит обмен энергией… и, верю, добрыми чувствами.
И впервые в моём концерте примет участие певица Юлия Гениуш из США.
Прошлым летом я ездил в Нью-Йорк, меня пригласила тамошняя русская диаспора. У меня было интервью на «Радио USA», Юлия Гениуш работает там ведущей, мы познакомились, поговорили, она предложила совместно записать песню, мы её записали: она — там, я — здесь, сложили, что получилось. Я здесь запишу видео, сделаем видеоклип — и 26 апреля состоится премьера песни. Мне там, в Нью-Йорке, предложили сделать ещё несколько песен. Вероятно, их устраивает моё актёрское исполнение вокала.
Юлия когда-то училась в Гнесинке, она джазовая певица, очень интересный человек. Виделись мы с ней всего один день — и уже сколько сделали!
А на следующий день после концерта я начну жить по новому календарю. Свободным. И открытым для интересных предложений.
Читайте по теме:
Александр Ивашкевич и Екатерина Кордас о премьерах на сцене и в жизни
«Дон Кихот» в Театре Сюдалинна: есть Росинант и ветряные мельницы, ориентир — Сервантес
Рецензия | Гром, ливень, пожар и великий Лицедей, смешавший в причудливый коктейль трагедию и…