В драматургии известен такой приём: герой, о котором идёт речь в течение всего спектакля, на сцене не появляется, но его личность оказывает воздействие на весь ход пьесы и на её персонажей и что-то меняет в ком-то из них. Мы узнаём о них — и через их реакции и рефлексию — о гигантском масштабе личности отсутствующего героя. По такому принципу выстроена, к примеру, пьеса Михаила Булгакова «Последние дни»: Пушкина в ней нет, но все нити сходятся к Пушкину.
Есть у пьесы Андри Луупа ещё один «близкий родственник», но уже по другой линии: «Эйзенштейн» Михаила Дурненкова, поставленный в Эстонском драматическом театре Юлией Ауг. Сходство здесь в том, что в обоих пьесах спецслужбы ведут слежку за гением, подозревают его и прикидывают: погубить или использовать в интересах советского государства.
Правда, Эйзенштейн в пьесе действует, но главный герой не он, а молодой чекист Савелий, под воздействием того обаяния, которое исходит от личности Эйзенштейна, он меняется, из Савла становится Павлом.
В пьесе Андри Луупа такого радикального преображения не происходит. Но три из четырёх персонажей всё же уходят из спектакля не такими, какими пришли в него.
Начинается спектакль с видео. На экране — шахматная доска и часы, лица игроков мы не видим, только руки. Старик учит маленького внука честной игре в шахматы и начинает рассказывать ему о Пауле Кересе и о том, что он был вечно вторым, много раз находился в шаге от ого, чтобы вступить в борьбу за шахматную корону — и так и не добился этого.
«Почему он был вечно вторым?» — спрашивает внук.
Спектакль как будто обещает поискать ответ на этот вопрос, но уходит совсем в другую сторону. Судьбу гроссмейстера решают, колеблясь: включить его с семьёй в списки на депортацию или, напротив, позволить защищать шахматную честь Страны Советов — органы НКВД Эстонской ССР (вообще-то начиная с 1946 года уже МГБ, но НКВД как-то понятнее и привычнее для зрителя; КГБ будет позже).
Они-то и действуют в спектакле: подполковник Виктор (Индрек Саар), его подчинённый Харальд (Робин Тяпп), студентка-искусствовед Хейди (Саара Пиус), её угрозами и шантажом заставили отречься от своей (буржуазной) семьи и поручили анализировать личность Кереса, и жена Виктора Анна (Натали Вяли), она тоже служит в органах, работает с картотекой и терпит всяческие унижения от мужа.
Некоронованный король
Собираясь на спектакль, я ничего не знал о нём, кроме имён создателей, и полагал, что о театр попытается дать оригинальную версию того, почему Пауль Керес, безусловно, самый талантливый шахматист своего поколения, не стал чемпионом мира (или ему не позволили? — тут замешана политика?).
О Пауле Кересе был балет . Был художественно-документальный фильм «Пауль Керес. Король», снятый режиссёрами Райнером Сарнетом и Тоомасом Леппом, в котором прозвучала очень точная мысль: «Пауль Керес — величайший эстонец всех времён, чья судьба, достоинство и особые жизненные хитросплетения никогда не будут забыты. „Он перенёс невероятные страдания, но выдержал эмоциональные удары со стороны различных режимов. Он остаётся королём шахматного мира, хотя и не был коронован. Мы пытаемся ответить на самый животрепещущий вопрос в жизни Кереса: почему он не стал чемпионом мира? Кажется, всё ясно. Сталин и НКВД запретили. Но… есть и те, кто не верит в это до конца, как будто фактов и признания Кереса для этого недостаточно».
Наконец, ещё до балета и фильма Мадис Кыйв, выдающийся драматург и одновременно замечательный учёный-астрофизик, написал пьесу «Стратегия миттельшпиля», а режиссёр Прийт Педаяс поставил её в Эстонском драматическом театре. Это была притча, написанная учёным, шагнувшим на ту ступень, на которой, будучи на «ты» с теорией относительности, он не только знает и понимает, но и всем существом чувствует постоянное присутствие непознанного и, возможно, непознаваемого. Грань между физикой и метафизикой исчезает. Прототипами героев пьесы были Пауль Керес и его брат Харальд, академик. В пьесе у героев были другие имена: Март и Вальду, театральная условность позволила пренебречь точностью биографий и создать обобщённые образы двух интеллигентов ХХ века, каждый из которых сохраняет себя как личность, зная, что во имя своего признания приходится идти на компромиссы и отдавать победы, которых ты достоин больше кого бы то ни было. Создатели того спектакля знали, что в шахматах заключена колоссальная драма с героями и злодеями. Конфликт был экзистенциальный: герой поставлен перед тяжким выбором, его ценность определяется, какой выбор он сделает.
Есть ещё невероятно интересная статья «Тайна Кереса», принадлежащая перу Вальтера Хеуэра, шахматиста и шахматного писателя, который знал все эти события изнутри. Очень рекомендую прочесть её.
Уже много лет те, кто разбираются в шахматах и в истории соглашаются, что во время турнира 1948 года, в котором пять гроссмейстеров боролись за титул чемпиона мира, на Кереса было оказано давление «сверху». Советскому руководству нужен был «правильный», идейно выдержанный чемпион. Идеальной кандидатурой на эту роль был Михаил Ботвинник — коммунист, учёный, человек-система.
Сторонники этой теории утверждают, что Кересу было недвусмысленно «рекомендовано» проиграть Ботвиннику. И в качестве доказательства приводят их партии из того турнира. Керес проиграл Ботвиннику четыре партии из пяти! Причём проигрывал как-то странно, не по-кересовски, допуская грубые ошибки в хороших позициях. Особенно показательна их первая партия, где Керес, получив выигранную позицию, вдруг сделал несколько опрометчивых ходов и проиграл.
Мы никогда не узнаем всей правды. Сам Керес до конца жизни уходил от ответа на этот вопрос. Фактов и версий драмы великого шахматиста много, и, может быть, именно это заставило создателей спектакля театра Nuutrum искать свой путь.
Керес, как я уже сказал, на сцене не появляется. Но в начале второго акта есть ещё один видеоэпизод: два гэбиста ведут разговор с человеком, сидящим спиной к зрительному залу, мы видим только контур его головы. Сотрудники органов действуют методом кнута и пряника: предлагают выступать с пропагандой шахмат перед трудящимися, давать им сеансы одновременной игры и пропагандировать советский образ жизни. В награду за это — выезды на международные турниры, разрешение на строительство своего дома и пр. В случае отказа — в общем, понятно, что в этом случае.
Их методы
Если говорить о режиссуре — то, что можно было выкроить из этой пьесы, Яанус Нуутре сделал. Спектакль достаточно динамичен, его визуальное решение (сценограф Лийза Соолепп) впечатляет.
Но главная беда пьесы и, соответственно, спектакля — непрописанность, поверхность трёх образов и абсолютная схематичность главного — подполковника НКВД/МГБ Виктора. Артисту Индреку Саару (очень хорошему артисту, поверьте мне!) в течение всего спектакля приходится изображать отвратительного садиста, самолюбие которого ущемлено: наполовину эстонец, он, хотя и занимает в местных органах высокий пост, доверием московского начальства не пользуется. И вымещает злобу на других. Первый и самый искренний позыв для него — растоптать Кереса, унизить его. Потому что Керес — кумир эстонского народа. Виктор не знает, что опаснее: если Керес станет чемпионом мира, он превратится в народного героя, а народные герои, возникшие без указания свыше, опасны. Если же препятствовать ему, Керес станет в глазах народа мучеником, а это ещё опаснее.
Виктор понемногу начинает догадываться, что Керес — слишком крупная фигура, его судьбу решают там, куда подполковнику не дотянуться. И срывает злобу на подчинённых. Бьёт и унижает жену. Заставляет Хейди танцевать полуголой, вспоминая о танце Саломеи (то ли из Евангелия, то ли из пьесы Оскара Уайльда) — за этот танец Саломея получила голову Иоанна Крестителя; Виктор мечтает, чтобы ему преподнесли на блюде голову Кереса. (Фигурально. А может — и буквально.)
Я охотно верю, что в органах ГБ при Лаврентии Палыче, да и до него, встречались садисты. Но всё-таки в театре хотелось бы видеть какое-то развитие характера, какие-то внутренние противоречия, а тут всё как на ладони.
Остальным исполнителям проще. Кроме страха перед злобным начальником они испытывают и нечто вроде угрызений совести, и желание взбунтоваться. «Ты превратил меня в Бабу-Ягу, — кричит Виктору жена, — так я буду Бабой-Ягой!» Сцена, в которой персонажи целятся друг в друга из пистолетов, а затем с Виктором случается инсульт, и Харальд волочит его за кулисы (как Гамлет — покойника) — это уже почти что триллер. Во всяком случае зал замирал в предвкушении кровавой развязки.
Харальду и Хейди драматург позволил выйти из этой истории, став лучше, чем вошли в неё, а режиссер завершил их историю объятием. «Поцелуем в диафрагму», если пользоваться лексикой кинематографа. Насколько это реально — решать авторам спектакля.
Может быть, дедушка, рассказывающий и в прологе, и в эпилоге маленькому внуку о шахматах и о Пауле Кересе — это Харальд. Постаревший, порвавший с прошлым, ведь почему-то в его уста вложена реплика: «Раньше я улавливал людей, теперь ловлю рыбу». (Парафраз из Евангелия?)
Память
А личность Кереса, его образ и память о нём настолько сильны, что после спектакля думаешь не столько о пьесе и постановке, сколько о великом шахматисте.
Ведь во всех областях жизни есть трагические и загадочные личности. Вечно вторые, некоронованные короли, гении, которым по необъяснимой причине не суждено было примерить на себя высший титул. И самый яркий, самый талантливый и самый несчастливый из них — это, без сомнения, Пауль Керес.
Его элегантный, атакующий, по-рыцарски красивый стиль покорял миллионы. Его человеческие качества — скромность, интеллигентность, аристократизм — вызывали безграничное уважение даже у самых непримиримых соперников. Помнится, в самом конце прошлого тысячелетия, когда у нас проводились турниры памяти Пауля Кереса, мне довелось несколько раз беседовать с Виктором Львовичем Корчным. Человек прямой, не прощающий, злой на язык, о Кересе Корчной говорил только в самых уважительных, самых восторженных тонах. А это дорогого стоило.
А тех, кто пытался двигать людьми как пешками, либо мы забываем, либо вспоминаем о них с отвращением. И это — на все времена.
Читайте по теме:
Игорь Круглов: Пауль Керес — «наследный принц шахмат»
«Дон Кихот» в Театре Сюдалинна: есть Росинант и ветряные мельницы, ориентир — Сервантес
Эдуард Томан ставит «Скамейку» — «тёплый спектакль, который попадает прямо в…