С грохотом отброшены тяжёлые железные створки и освобождается место, куда будет опущен гроб с телом Семёна Семёновича Подсекальникова. Траурная процессия тех, кто пришли проститься с покойным, готовится к возложению цветов; у одной дамы в руках круг ливерной колбасы, которую, вероятно, следует положить в гроб, как символ того, что произошло с усопшим: ведь с ливерной колбасы и начался вихрь событий, категорически потребовавших, чтобы Семён Семёнович, самоотверженно вызвав крупный социальный резонанс, наложил на себя руки.
**
«Самоубийца» по комедии Николая Эрдмана — может быть, самый весёлый спектакль Kiseljus Teater’a. И вместе с тем никогда ещё с этой сцены так отчаянно и щемяще, по-гоголевски, если угодно, не звучала нота сочувствия к маленькому человеку, который вдруг убедился, что он всего лишь щепочка; бурно крутящаяся вода уносит её… куда? — ответьте… — не даёт ответа, только всё ближе зарешёченное отверстие в асфальте, к нему, по жёлобу, проложенному кем-то, кто вправе решать твою судьбу, несётся этот поток, и неясно щепке: удержат её прутья решетки, застрянет она в них — или проскочит и исчезнет там, куда ей ох как неохота.
Неожиданность, которую ждёшь
Маленький человек, в отличие от щепки, всё же обладает некоторой свободой воли. Он отчаянно цепляется за жизнь — слишком поздно додумавшись, что сорвавшейся с языка неосторожной фразой загнал себя в опасную ситуацию, тупиковую, можно сказать. Его попытки избежать расплаты за невинную вроде бы оплошность будут казаться уморительно смешными, нелепыми; тем более что вся его жизнь, в общем-то, нелепа. Он и до того, как попал в окончательную передрягу, старался как-то утвердиться в жизни, а та всё ускользала из-под ног, как будто он не на твёрдой почве стоит, а на качающейся над оврагом доске, а теперь всё стало не просто ещё опаснее, а бессмысленнее и, оттого, обиднее…
Всё это — лирический зачин к разговору об очень талантливом спектакле.
Неожиданном? Да, но Антон Киселюс и его труппа уже приучили нас к тому, что каждая новая постановка непременно в чём-то окажется неожиданной, сохраняя, в принципе, верность избранной театром эстетике, языку выразительных средств, способу существования актёра в роли. От каждой премьеры этого авторского театра ожидаешь яркости, музыкальности, раскованного и, если надо, агрессивного подхода к тексту, который лёг в основу постановки — и предвкушаешь моменты, когда грань между залом и сценой сотрётся, и зрителей вовлекут в Игру.
В «Самоубийце» зрителю, вытащенному на сцену, чтобы принять участие в траурной церемонии, предстоит недолго побывать в актёрской шкуре, узнать, каково это, когда все смотрят на тебя, а ты подвергаешься атакам назойливой, но ах какой прелестной дамы полусвета — у неё заготовлено несколько вариантов развития этого эпизода, в зависимости от твоего поведения, скромнягой ты окажешься и растеряешься или попытаешься приударить за ней, так что игру ведёт, конечно, она, но и ты внёс свою малую лепту в успех «Самоубийцы».
Николай Эрдман написал «Самоубийцу» в 1928 году.
Антон Киселюс перенёс действие в середину 1990-х. В аннотации к спектаклю сказано, что действие разворачивается во дворе таллиннского панельного дома, знакомого каждому, кто хоть раз бывал. Фактически оно происходит в условном пространстве-времени, которое маркировано: во-первых, столом для пинг-понга, который здесь может быть чем угодно, начиная с супружеского ложа Семена Семёновича (Иван Мысягин) и Марии Лукьяновны (Нина Загвоздкина) Подсекальниковых, а во-вторых, стеной, составленной из старых, однако исправно работающих кинескопных телевизоров. Телевидение всегда назойливо лезло в нашу жизнь, но именно в 1990-е начало совсем бесцеремонно распоясываться, пользуясь тем, что обыватель обезоружен и сбит с толку «большими переменами». Виктор Цой в «Ассе» горячо требовал их, а вот Владимир Высоцкий ещё раньше сказал: «Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю». Кто из них прав, недоумевал простой человек и инстинктивно обращался к «ящику», может, и не верил ему, но как загипнотизированный внимал той пурге, которую несли все без исключения каналы. (Заметим, что теперь они делают то же самое.)
Попробуй выжить в «интересную эпоху»!
Ретростилистика подчиняет себе действие с самого начала. Михаил Пащук (пока ещё не в роли писателя Виктора Викторовича, а просто человек той эпохи) выходит, неся на плече большой двухкассетник: у парней это было особым шиком — нести «музыку» именно на плече, как базуку, и чтобы при этом из аппарата звучали популярные мелодии. (Музыка — опознавательный знак времени и его попытка выразить себя, и те громкие, разухабистые, агрессивные музыкальные номера, из которых Киселюс составил саундтрек «Самоубийцы», красноречиво свидетельствуют и о тех годах, и о состоянии людей, которым выпало жить в интересную эпоху.)
Тёща Подсекальникова Серафима Ильинична (Катрин Селюгина) одета в цветастый псевдо-адидасовский спортивный костюм (такие можно было приобрести на рынке Кадака — помните ли ещё тот рынок?). Художник по костюмам Кятлин Хаак — абсолютно в фарватере режиссуры Антона Киселюса — работает на стыке аутентичности и гротеска; многие персонажи одеты кто во что горазд: с деньгами туго, новое не купить, вот и повытаскивали всё, что ещё износить не успели. Зато дамы полусвета Маргарита Ивановна (София Михалёва) и Клеопатра Максимовна (Сандра Хальясте) — ослепительны.
«Самоубийца» Kiseljus Teater’a — то ли мюзикл, то ли ревю, то ли караоке-перформанс, определить жанр сложно, нужное слово ускользает, как бьющаяся в руках мокрая живая рыба. Середина 1990-х (время действия постановки) и конец 1920-х (время написания пьесы) дерзко сведены театром в некий микст, реалии разных эпох перемешаны, своеобразная лексика героев Эрдмана, напоминающая зощенковскую, но ещё сильнее, смешнее, гротескнее, театральнее, уживается с языковыми новациями 1990-х. И очень скоро начинаешь принимать всё, как есть, и соглашаться, что здесь возникло нечто очень важное: взаимодействие текста пьесы, языка постановки и эпохи. (Двух, а я бы даже сказал трёх эпох: третья — та, в которой мы находимся сейчас. Эпох, в которых балаган и трагедия смыкаются — эксцентричным и обескураживающим образом.)
«Самоубийцу» хотели ставить и Константин Сергеевич Станиславский, и Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Оба спектакля были запрещены, мейерхольдовский — после генерального прогона. Во время перестройки «Самоубийцу» ставили много, в том числе в таллиннском Русском театре, Подсекальникова играли сначала Валерий Классен, потом Вячеслав Рыбников. Но тогда извлечённая из-под спуда пьеса разминулась со временем. Заря перестройки была оптимистичной. «Самоубийца» воспринимался как пьеса гениальная, но… блистательно отразившая свою эпоху, то прошлое, с которым мы расстаёмся, смеясь. Оно, казалось тогда, ушло — а впереди светлое будущее.
Время, которое позволяет раскрыть всё то, что Эрдман вложил — может быть, отчасти интуитивно, в свою комедию (ну ладно, не всё, но многое) — должно быть нестабильным, как наше, сегодняшнее. Временами приводящим человека в отчаяние, обостряющим то, что спрятано в глубинах душ. А спрятано там многое. Растерянность, беспомощность и стыд за свою беспомощность, неумение прокладывать путь по чужим головам — а сейчас это умение ох как ценится! За то, что ты стал безработным (кому-то потребовалось твоё место), живёшь на иждивении жены. Это про Подсекальникова, про всё то, что вложил в роль прекрасно сыгравший незадачливого «самоубийцу» Иван Мысягин.
Или бессовестная готовность использовать человека в своих целях, как это делает так сочно сыгранный Павлом Корнышевым пройдоха Калабушкин, навязавший себя в импресарио будущего самоубийцы и развесивший (это уже театр придумал) в зале объявления «Застрелимся из-за вас. Быстро, надежно, качественно». (Объявление прилагается, см. заглавное фото.) А раз есть предложение, есть и спрос. Желающих, чтобы Подсекальников застрелился во имя них, достаточно, между ними конкуренция.
Калабушкин: А скажите, за что вы, товарищи, платите, если вы покупаете лотерейный билет? За судьбу. Так и здесь, в данном случае с Подсекальниковым. Незабвенный покойник пока ещё жив, а предсмертных записок большое количество… а какую из них он, товарищи, выберет — я сказать не могу.
Среди желающих выделяется гротескный, однако безошибочно узнаваемый, словно выхваченный из (тогдашней? сегодняшней? с некоторым «эмигрантским» бэкграундом?) среды т. н. русской интеллигенции Гранд-Скубик (Валерий Баженов). Ах, какой он ловкий демагог, как окрыляюще звучат в исполнении артиста написанные Эрдманом слова:
«Раньше люди имели идею и хотели за неё умирать. В настоящее время люди, которые хотят умирать, не имеют идеи, а люди, которые имеют идею, не хотят умирать. С этим надо бороться. Теперь больше, чем когда бы то ни было, нам нужны идеологические покойники…
Вы застрелитесь, вы застрелитесь, как герой. Выстрел ваш — разбудит уснувшую совесть страны. Он послужит сигналом для нашей общественности. Имя ваше прольётся из уст в уста. Вся русская интеллигенция соберётся у вашего гроба, гражданин Подсекальников. Цвет страны понесёт вас отсюда на улицу. Катафалк ваш утонет в цветах, и прекрасные лошади в белых попонах повезут вас на кладбище».
В «сериале» Kiseljus Teater’a «Доктор Живаго» Баженов играет Юрия Живаго, совестливого, искреннего и совершенно беспомощного перед эпохой. Ему не найти себе места в новом, взбаламученном, недобром, незаметно для себя скатывающемся в озверелость мире. Время изменилось, взбаламученное житейское море успокоилось, превратилось в топкое болото, способ существования (выживания!) в нём человека стал другим, но не легче — и Баженов убедительнейше воплощает оборотную сторону того явления, что обобщённо зовётся русской интеллигенцией, альтернативу честному и бескорыстному Живаго. Сегодняшний мир для таких Гранд-Скубиков удобная питательная среда. Они имеют распознать её правила и адаптироваться к ним.
Применительно к подлости, как говорил М. Е. Салтыков-Щедрин.
Цена человека
Это сквозная тема Kiseljus Teater’a. Начиная с «Mann ist Mann» по Брехту. На что способен человек в различных предлагаемых (не театром — временем, событиями, потрясающими мир) обстоятельствах.
Эрдман — гениальный драматург гоголевского направления — написал о том, как смешной маленький человек совершает одну глупость за другой, запутывается в сети, которую сам же на себя и расставил, а потом вдруг — окончательно отчаявшись и поняв, что терять уже нечего — становится великим, бросает вызов: социуму? власти? — да кому угодно; важно, что он решился на такое. Но величие его длится недолго, на вершине, куда его занесло, не за что уцепиться — и он возвращается на круги своя. Но уже не тем, каким был.
Антон Киселюс придумал, как воплотить этот путь в современной, острой и яркой, сценической форме, как показать, что жизнь наша — это балаган и трагедия, совмещённые внахлёст, без стыков, или: трагедия, разыгранная в балагане, так как трагических героев не осталось, в высших сферах обретаются, говоря словами незабвенного М. С. Паниковского, жалкие ничтожные личности, они мнят, будто управляют нами, как марионетками; мы терпим это, т. к. слишком много насущных проблем приходится решать, и нам не до них. Но однажды «марионетка» выходит из повиновения — и на краткий миг становится Большим Человеком.
Иван Мысягин сыграл (прожил, прочувствовал) этот путь.
В этой постановке — как, впрочем, и во всех других спектаклях Kiseljus Teater’a — каждый (острохарактерный, они в «Самоубийце» все таковы) образ сыгран точно и с невероятной силой убеждённости актёра в том, что он делает на сцене. Темой цены человека пронизана вся постановка, и театр не строит на этот счёт особых иллюзий — взять хотя бы эпизод, в котором жену (предположительно вдову) Подсекальникова обхаживают те, «в чью пользу» он застрелился. Маша (Нина Загвоздкина) и Серафима Ильинична (Катрин Селюгина) вроде бы скорбят, но сколько материальных благ им предлагается, как идёт Маше новая шляпка, сложенная из газетной бумаги — оформление спектакля демонстративно делается из подручных средств, т. к. частный театр существует в условиях честной и благородной бедности. (Спонсоры, ау?!) И Маша не может решить — горевать или пользоваться открывшимися возможностями на всю катушку!
Здесь важен каждый образ, в том числе бессловесный человек с видеокамерой, снимающий крупные планы персонажей (Сергей Цимбалист). В финале он обернётся Федей Петуниным, тем, о ком все говорили, и он, что называется, оправдал ожидания (не будем спойлерить, кто знает, тот знает, а кто не знает, пусть посмотрит спектакль).
Но Подсекальников – Мысягин — действительно центральная фигура в мире этой постановки. Актёр очень выразителен и точен — и когда его герой запуган, несчастен, и когда пытается освоить игру на «бейном басе» (тромбоне), надеясь , что это — надёжный заработок — и разочаровывается. И особенно — в ключевом монологе:
«Всё равно умирать. Понимаете? Что хочу, то и сделаю. Боже мой! Всё могу. Боже мой! Никого не боюсь. В первый раз за всю жизнь никого не боюсь.. Всё равно умирать. Всё равно умирать. Ой, держите, а то я плясать начну. Я сегодня над всеми людьми владычествую. Я — диктатор. Я — царь, дорогие товарищи. Всё могу. Что хочу, то и сделаю. Что бы сделать такое? Что бы сделать такое со своей сумасшедшей властью, товарищи? Что бы сделать такое, для всего человечества..»
Одним прыжком преодолено расстояние между балаганом и трагедией.
Но мы ведь уже убедились, что расстояние это — мнимая величина. И Kiseljus Teater напоминает об этом. Потому что как почти лет назад сказал Николай Эрдман: нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шёпотом: «Нам трудно жить».
Театр сказал это в полный голос. Имеющий уши — да услышит!
Читайте по теме:
Антон Киселюс: от «Mann ist Mann» к рождению нового театра
«Космодельфины» Светы Григорьевой в Театре Сюдалинна: интеграция в «других…