Ныне отношение к нему в Эстонии неоднозначное. Одни обвиняют его в верноподданстве московскому Политбюро и рьяном выполнении всех указаний последнего, в том числе по «насильственной русификации». Другие, напротив, делают акцент на умеренности, присущей его правлению. В частности, профессор Тартуского университета Ю. Ант указывал, что Кэбин умел «продуктивно ладить с московскими властями». А экс-глава Таллиннского горкома КПСС Э-А. Силлари подчёркивал, что «во многом благодаря Кэбину 900 тыс. человек ещё говорят по-эстонски». И «Эстонская энциклопедия» утверждает: «Йоханнес Кэбин проводил умеренную политику лавирования».
Здесь хочется сделать небольшое отступление и углубиться в историю советской национальной политики. Ленин и большевики, захватившие власть в 1917-м, ненавидели всё связанное с царской Россией. И, как могли, пытались разорвать вековые связи народа с его корнями. В частности, провели совершенно дикую «реформу» русского языка (главный «реформатор» — А. Луначарский), насаждали революционный «новояз», безобразные аббревиатуры, имена, названия и т. п. С другой стороны, они понимали, что сколоченный ими в 1922 году СССР может очень быстро развалиться, если не будут соблюдаться права наций и национальностей на местах. И очень боялись этого. Недаром ведь Ленин требовал выгнать из партии Ф. Дзержинского и С. Орджоникидзе за «держимордовский» подход к грузинским коммунистам.
Это произошло после того как в начале 1923 года сия парочка отметилась в рукоприкладстве по отношению к тбилисскому большевику К. Цинцадзе. «Вождь революции» обвинил её в «национал-самоуправстве» и «великорусском шовинизме», ибо весьма опасался антибольшевистских выступлений в республиках и на национальных окраинах. С целью их «охмурёжа» и задабривания по отношению к московскому центру вскоре началось и проведение «коренизации» — политики, направленной на внедрение местных (коренных) национальностей в партийные органы, госаппарат, систему образования и прессу. Официальной целью «коренизации» было преодоление влияния «великорусского шовинизма», снятие напряжённости, «формирование лояльных национальных элит и развитие культуры народов СССР». Причём зачастую она проводилась просто варварскими методами по отношению к русским языку и культуре. К примеру, на Украине к середине 1930-х позакрывали практически все русскоязычные издания, людей выгоняли с работы за незнание мовы и т. д. Потом Сталин понял, что перегнул палку, и перегибы отменил. Но всё равно «коренизация» в той или иной форме проводилась, по сути, до самого конца советского периода.
Это я упомянул к вопросу, мог ли Кэбин заниматься открытой дискриминацией и уж тем более запрещением эстонского языка. Ответ здесь, думается, однозначный: нет, не мог. Это противоречило бы официальной линии партии, во-первых, и его личным принципам как уроженца Эстонии, во-вторых. Другое дело, что он способствовал развитию в республике русского как «языка межнационального общения» (термин из Конституции СССР). Но официально национальные языки отнюдь не запрещались, как сегодня любят утверждать некоторые ретивые перелицовщики истории. Запрету подлежало лишь то, что считалось антикоммунистическим – на любом наречии. Вот это действительно верно. Кэбин же лавировал в языковой политике, вроде бы и расширяя зону действия великого и могучего, но и одновременно стараясь не сокращать ареал своего родного эстонского…
Вообще так уж повелось, что в новых общественных формациях часто принято старых правителей поминать недобрым словом. Мазать одной, преимущественно чёрной краской. А зря. Когда узнаёшь некоторые подробности из их жизни, понимаешь, что есть и полутона. Взять хотя бы члена Политбюро М. Суслова. Сколько на его счёт высказано насмешек и оскорблений! Оправдывать главного идеолога КПСС брежневской поры мы, конечно, не собираемся. Но упомянем такой факт: его жена-врач из мужниной и своей зарплат регулярно делала пожертвования для детских учреждений. Интересно, что Суслов был недругом режиссёра Э. Рязанова и запретил его картину «Человек ниоткуда». Но получается, вместе с супругой в чём-то подражал рязановскому Юрию Деточкину из «Берегись автомобиля», который переводил деньги в детские дома…
Что же касается Й. Кэбина, то о нём тёплых воспоминаний куда больше. Приведём лишь некоторые из них, которыми в 1999-м, сразу после его смерти, с журналистом издания Postimees поделился его преемник В. Вяльяс:
«Он был сердечный, доброжелательный и участливый человек. Мы были с ним в близких отношениях… Оставив в стороне такие стереотипы, как «коммунист», «бывший»… мы могли бы спросить чисто по-человечески: сделал ли этот человек что-то для Эстонии? И ещё: если бы в течение тех 28 лет, что Кэбин был первым секретарём, в его кабинете работал другой человек, что могло бы быть по-другому? Даже в самые сложные годы Кэбин пытался сделать для этой земли и её народа лучшее, что было возможно в те времена. Мне вспоминается Габриэль Гарсия Маркес, который в одну из наших давних встреч сказал: «Человек не выбирает время, когда он рождается, не выбирает место рождения, не выбирает родителей, но уже сама природа наделяет его любовью к своей земле, к языку и к своему народу». Это можно сказать о Кэбине…»
В качестве примера «политики лавирования» можно привести историю, как Кэбин сумел перед Н. Хрущёвым отстоять план мелиорации эстонских земель для разведения скота и выращивания традиционного зерна. Московский лидер потребовал на всех полях республики взращивать кукурузу и даже потребовал от Й. Г., чтобы тот «не тащил его в болото». Но эстонский секретарь сделал «ход конём»: и кукурузу посадил, и поля с клевером, которые было приказано вспахать, использовал по своему плану. Второй пример – встреча в 1978 году с вышеупомянутым Сусловым по вопросу о разрастании национализма в Эстонии. Кэбину удалось добиться отмены пленума ЦК, который, по его мнению, мог стать «повторением восьмого» и нанести ущерб национальным интересам его родины. А вообще, по словам Вяльяса, «Кэбин часто играл на грани. Он не мог остановить создание колхозов в Эстонии. Но когда наше сельское хозяйство уже пошло по этому пути, Кэбину удалось спасти его от вымирания…». И к «поющей революции» Й. Г. отнёсся «лояльно и с полным пониманием. Конечно, он был убеждённый сторонник левых взглядов, с коммунистическим мировоззрением, но коммунист в другом значении, а не в том ругательном смысле, которым мы наделяем это слово…»
Он родился в крестьянской семье в д. Ранну, в районе нынешнего Кохтла-Ярве. Тогда это был Везенбергский уезд Эстляндской губернии. Вскоре его семья переехала в Россию.
В 1926-м, потрудившись несколько лет сезонным рабочим, был принят в Ленинградскую школу советского и партийного строительства имени К. Либкнехта. По её успешном окончании стал председателем сельсовета в Ленинградской области, затем там же перешёл на партийную работу. В 1936-м, окончив районные курсы партактива и областные курсы марксизма-ленинизма, поступил в Институт красной профессуры, где проучился до 1938-го. Это высшее учебное заведение принадлежало ЦК ВКП(б) и готовило идеологические кадры партии и преподавателей общественных наук. То бишь понятно, какого пошиба контора. Характерно, что для своей деятельности эти кощунники выбрали здание Страстного монастыря. По сути никакой подлинной профессурой в ИКП и не пахло, но некоторое время все его выпускники получали звание профессора, ни больше ни меньше. Лишь во второй половине 1930-х требования ужесточились. (Потом вместо ИКП возникла Высшая школа марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б), впоследствии преобразованная в Академию общественных наук при ЦК КПСС, которую обязано было закончить большинство партийных бонз.)
Кэбин стал преподавателем марксизма-ленинизма в Московском нефтяном институте. В 1941-м сделался завсектором печати ЦК Компартии Эстонии. Курировал деятельность СМИ и сам в них печатался. Входил также в комиссии, направлявшие новобранцев в эстонские советские воинские формирования, руководил парткомом, работавшим с эвакуированными жителями республики. Возглавлял курсы партактива в эвакуации в Ярославской области.
К концу войны был назначен первым замом завотдела пропаганды и агитации ЦК КПЭ, а в 1948-м стал секретарём по пропаганде и агитации. То бишь «эстонским Сусловым». С марта 1950-го — первый секретарь. Его избрали (то бишь, конечно, назначили по распоряжению Сталина) на 8-м пленуме КПЭ.
Это избрание недруги Кэбина потом нередко ставили ему в вину. Дело в том, что, как пишут современные энциклопедии, пленум «ознаменовал жестокую чистку партийного и государственного аппарата от «буржуазных националистов», закрепил тотальную советизацию, смену руководства и привёл к массовым репрессиям против местной интеллигенции и старых кадров».
Были сняты с должностей многие эстонские коммунисты, которые подозревались в недостаточной лояльности к сталинской политике.
Пленум также выступил против «буржуазных пережитков» в языке, культуре и науке, требуя полного следования советским идеологическим стандартам.
После XX съезда партии Кэбин уже проводил политику развенчания «культа личности» и реабилитации незаконно репрессированных граждан. Продвигал эстонский язык. Будучи искушённым партийным функционером, осторожно, но эффективно препятствовал «излишней», по его мнению, русификации. В 1975-м получил звание Героя Социалистического Труда. Имел шесть орденов Ленина, ордена Октябрьской революции, Трудового Красного знамени и другие награды. Всё это можно назвать двойственностью, без которой пребывание на столь высоких постах в те годы были немыслимо…
*Это традиционное написание, но более правильная транскрипция — Кябин (Johannes Käbin).
Читайте по теме:
Игорь Круглов: Как XX съезд КПСС отразился на Эстонии и других республиках