Приезжим был будущий классик русской и мировой литературы, а пока 21-летний начинающий литератор Федя Достоевский. Он приехал в гости к своему брату Михаилу, служившему в инженерной команде и вместе с семьёй квартировавшему в упомянутом доме. Для Фёдора дни пребывания там стали одними из самых тёплых воспоминаний. Вот что он писал в 1949-м, уже будучи заключённым Петропавловской крепости, Михаилу, тоже привлечённому вместе с ним по делу Петрашевского: «Вот уже скоро три месяца нашему заключению, что-то дальше будет, может быть, и не увидишь зелёных листьев за это лето. Помнишь, как нас выводили иногда гулять в садик в мае месяце? Там тогда начиналась зелень, и мне припоминался Ревель, в котором я бывал у тебя к этому времени, и сад в инженерном доме,.. так было грустно»…
Здесь немного отвлечёмся и напомним, что собой представляли «петрашевцы», с коими по младости лет связался будущий гений русской словесности. В историю сия группа, возникшая в 1840-х, вошла по имени основателя антиправительственного кружка М. Петрашевского. В ней обсуждалась необходимость изменения общественного устройства России и критиковалось государственное управление. Члены кружка распространяли либеральные воззрения, пропагандировали социализм (их потом назовут «утопическими социалистами»), прочие идеи западных философов (Фейербаха, Фурье, Сен-Симона) и другие аналогичные материалы вроде запрещённого письма В. Белинского к Н. Гоголю, содержавшего хулу на Церковь и оскорбительную критику власти. Но пропагандой дело не ограничивалось. Они организовали антиправительственный заговор с созданием тайного общества, на манер декабристского, направленного на борьбу с существующим строем. Царь, который с большим трудом предотвратил повторение декабристами в России «Великой французской революции» и её ужасов, не мог без последствий оставить подобную деятельность. То бишь, по сути, в большинстве своём это были те самые «бесы», которых великий писатель, впоследствии окаявший своё прошлое, выведет в знаменитом романе.
13 ноября 1849 года Военно-судная комиссия приговорила Достоевского к «смертной казни расстрелянием» и лишению всех прав состояния как «одного из важнейших преступников», за чтение и «недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского». Но вскоре смертный приговор был отменён по решению Генерал-аудиториата (высшие ревизионные военные суды в Российской империи, просуществовавшие до введения военно-судебной реформы 1867 года; сейчас бы их назвали апелляционными). Причина отмены — «ввиду несоответствия приговора вине осуждённого». Фёдору дали 8 лет каторги. Николай I сократил срок до 4 лет с последующей военной службой рядовым. Правда, об этом заключённый узнал не сразу, а после инсценировки расстрела на Семёновском плацу в Санкт-Петербурге, куда его вместе с подельниками вывели, видимо, для острастки их единомышленников. О помиловании было сообщено в последний момент, уже после переломления шпаг над их головами. Конечно, картина была для них жуткой. Один из приговорённых сошёл с ума. Пережитые чувства Достоевский отразил позднее в одном из монологов князя Мышкина в «Идиоте»…
Потом были четыре года каторжных работ в Сибири и служба рядовым в Семипалатинском линейном батальоне. За это время политические воззрения писателя изменились, а главное, в нём укрепилась православная вера. Особо нужно отметить, что он и до, и после заключения глубоко верил в Христа. Просто полагал, как считают его биографы, что, участвуя у заговоре, делает богоугодное дело освобождения крестьян и других «униженных и оскорблённых». Об этом свидетельствуют и воспоминания очевидца о том, как перед мнимой казнью Достоевский сказал своему соучастнику Спешневу: «Мы будем вместе с Христом!» (А тот ответил: «Горстью пепла»).
Но лишь на каторге, как указывают исследователи и, в частности, В. Малягин, в нём произошёл благодатный переворот: «Годы каторги стали для писателя годами великого духовного переворота: узнав, приняв и по-настоящему глубоко и искренне полюбив русский народ, он узнал и принял почти тысячелетнюю веру своего народа — Православие»…
Эта вера, несомненно, и помогла ему создать величайшие произведения из т. н. «великого пятикнижия» — «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Бесы» (1871–1872), «Подросток» (1875) и «Братья Карамазовы» (1879–1880), — а также «уникальный в русской и мировой литературе моножурнал философско-литературной публицистики «Дневник писателя»…
После смерти Николая I он написал верноподданнические стихи вдове императора Александре Фёдоровне, а в день венчания на царство нового Государя Александра II, 26 августа 1856 года, помилован, как и все бывшие петрашевцы. Затем, по его ходатайству, переданному царю друзьями в высшем военном руководстве, ему присвоили звание прапорщика. Полную амнистию с возвращением прав и разрешение публиковаться он получил, как и все петрашевцы с декабристами, по высочайшему указу 17 апреля 1857-го…
Возвращаясь к ревельским моментам, отметим, что они дали толчок к созданию, по меньшей мере, двух вещей: повести «Двойник» и рассказа «Господин Прохарчин». «Двойника» Достоевский писал там же, в Ревеле. Вообще он был там несколько раз в 1842–1846 годах. Михаил приглашал гостить почаще, но Фёдора стесняли финансы. Лишь после публикации романа «Бедные люди» смог посетить брата и его семью снова. Приехал из Кронштадта 9 июня 1845-го на корабле «Шторфурстен» вместе с остзейской знатью, прибывшей развлекаться на известных всей империи «ревельских водах» и в аристократических салонах. По воспоминаниям его ревельского приятеля, доктора и литератора А. Розенкампфа, это общество «своим традиционным кастовым духом, ханжеством произвело на Достоевского весьма тяжёлое впечатление». Тогда уже М. Достоевский с женой и детьми снимал жильё в Форштадте — пригороде за Карьяскими воротами, где селились преимущественно мелкие чиновники и ремесленники. (Ворота и дом не сохранились.) Фёдор, всегда беспокоившийся о людях, а особенно о тружениках, и не только о крестьянах, потом не раз справлялся у брата о здоровье соседей-работяг. А по возвращении в столицу сразу написал брату:
«Привыкнув с вами и сжившись так, как будто бы я целый век уже вековал в Ревеле, мне Петербург и будущая жизнь петербургская показались такими страшными, безлюдными, безотрадными, а необходимость такою суровою, что если бы моя жизнь прекратилась сию же минуту, то я, кажется, с радостью бы умер».
Впрочем, позже в его письмах уже не было такого уныния. Советские литературоведы связывали это со знакомством с «правильными» Н. Некрасовым и В. Белинским. Хотя, думается, причина в другом — избежать отчаяния ему помогла вера в Бога. Что же касается Белинского, то несмотря на советы Достоевского побывать в Ревеле, «неистовый Виссарион» весной 1846-го отбыл «на юга», а вот его беременная супруга со своей сестрой, которым Ф. М. вручил рекомендательное письмо к брату, данным советам последовали. Вскоре к ним присоединился и Ф. М. Бывал он в Таллинне и позже, ведь там служил ещё и младший из братьев Достоевских Николай…
Напоследок упомянем, что в нынешнем году, 11 ноября, исполняется 205 лет со дня рождения великого писателя. А 9 февраля исполнилось 145 лет со дня его смерти. Приведём воспоминания его супруги Анны Григорьевны: «Когда доктор стал осматривать и выстукивать грудь больного, с ним повторилось кровотечение, и на этот раз столь сильное, что Фёдор Михайлович потерял сознание. Когда его привели в себя — первые слова его, обращённые ко мне, были:
— Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедаться и причаститься!
Хотя доктор стал уверять, что опасности особенной нет, но, чтоб успокоить больного, я исполнила его желание. Мы жили вблизи Владимирской церкви, и приглашённый священник, о. Мегорский, чрез полчаса был уже у нас. Фёдор Михайлович спокойно и добродушно встретил батюшку, долго исповедовался и причастился. Когда священник ушёл и я с детьми вошла в кабинет, чтобы поздравить Фёдора Михайловича с принятием Святых Таин, то он благословил меня и детей, просил их жить в мире, любить друг друга, любить и беречь меня. Отослав детей, Фёдор Михайлович благодарил меня за счастье, которое я ему дала, и просил меня простить, если он в чём-нибудь огорчил меня…
…Затем сказал мне слова, которые редкий из мужей мог бы сказать своей жене после четырнадцати лет брачной жизни:
— Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно…»
Добавим ещё, что в Таллинне есть памятник светочу мировой литературы — единственный в Балтии…
Читайте по теме:
С помощью Москвы, из житомирского камня: как памятник Достоевскому в Таллинне появился
Игорь Круглов: Николай Лесков, писатель и усмиритель ревельских грубиянов