Ветреница на троне

«Петрова дщерь» правила два десятилетия. Эти годы оказались самыми спокойными в истории XVIII века. Благодаря Елизавете в Российской империи появились первый театр, университет в Москве, Академия художеств, гимназии. С тех самых пор в России полюбили гитару и романс. Елизавету называли «весёлой царицей». Эта красавица и кокетка вошла в русскую историю как гуманнейшая правительница — она не утвердила ни одного смертного приговора.

Считается, что двадцатилетие Елизаветы стало более национальным, более самобытным по сравнению с годами властвования Анны Иоанновны. Но вот с этим утверждением мы позволим себе смелость поспорить.

Дочь полка

Елизавета Петровна родилась в подмосковном Коломенском 18 [29] декабря 1709 г. — накануне триумфального вступления в Москву победоносной русской армии, несколькими месяцами ранее разгромившей шведов под Полтавой. Счастливый отец повелел перенести отмечание полтавской виктории и вместо этого праздновать день рождения Лизетт: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою дочь!»

В Коломенском «гудели» три дня и лишь после этого выдвинулись в Первопрестольную.

 

С первых же лет жизни царской дочери петровские гвардейцы стали её большой семьёй. Повзрослев, Елизавета Петровна обожала устраивать их свадьбы, на которых сама весело пировала, а затем крестила солдатских и офицерских детей, не скупясь даря им «на зубок» золотые монеты. Цесаревна буквально купалась в любви и обожании гвардии и была чрезвычайно популярна в гвардейских казармах.

 

Главная красавица империи

Суждения современников о внешности Елизаветы Петровны единодушны — все считали её женщиной необыкновенной красоты и в девическом возрасте, и тогда, когда ей перевалило за пятьдесят. Елизавета была хорошо сложена, у неё были красивые руки и ноги, ослепительный от природы цвет лица, которое освещали великолепные тёмно-синие глаза и каштаново-рыжие волосы, которые она никогда не пудрила, несмотря на пристрастие к французским модам.

 

Черты Елизаветы Петровны не были классическими, «портил» дело нос — короткий и приплюснутый. Впоследствии она не допускала правдивого изображения своего носика, и знаменитому гравёру Георгу Фридриху Шмидту приходилось переделывать его перед «перенесением» на те же медали и монеты. По той же причине она не позволяла изображать себя в профиль на портретах.

Испанский посол де Лириа так отзывался о 18-летней царевне: «Принцесса Елизавета такая красавица, каких я редко видел. У неё удивительный цвет лица, прекрасные глаза, превосходная шея и несравненный стан. Она высокого роста, чрезвычайно жива, хорошо танцует и ездит верхом без малейшего страха. Она не лишена ума, грациозна и очень кокетлива».

Общеизвестно, что женщины редко бывают объективны в описании внешности своих современниц. Тем не менее великая княгиня Екатерина Алексеевна (будущая императрица) так характеризовала 34-летнюю Елизавету Петровну в своих «Записках»: «…нельзя было… не поразиться её красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя очень полная, но ничуть от этого не терявшая. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всём, что делала, одинаково в мужском и женском наряде. Хотелось бы всё смотреть, не сводя с неё глаз…»

 

Екатерина восхищалась внешностью императрицы и много лет спустя: «Несмотря на толщину, когда ей было уже за сорок лет, Елизавета сохранила удивительно прелестную фигуру, особенно грациозную в мужском костюме».

Матримониальные неудачи

Пётр Великий готовил из своих дочерей не государственных деятелей, а невест для пусть захудалых, но европейских принцев. Отсюда вытекала весьма скромная программа обучения и воспитания девочек — иностранные языки и светское обхождение. По этой причине систематического образования Елизавета не получила. По словам публициста второй половины XVIII в. князя Михаила Михайловича Щербатова (1733‒1790), даже в зрелом возрасте она «не знала, что Великобритания есть остров».

 

В чём Елизавета преуспела, так это в чистописании (у неё был красивый почерк) и во французском языке, на котором к 16 годам она говорила как на родном — отсчёт русской галломании принято вести именно с её царствования. Во всём остальном обучение Елизаветы было необременительным — юная цесаревна проводила время в верховой и лодочной езде и в заботах о своей несравненной красоте.

Причина того, что обучение велось по-французски, заключалась в желании родителей выдать Елизавету за её ровесника Людовика XV либо за юного герцога Орлеанского. Однако на предложения Петра породниться с французскими Бурбонами те отвечали вежливым, но решительным отказом — и Анна (1708–1728), и Елизавета (1709–1761/62) появились на свет до брака родителей. Лишь в 1711 г., когда состоялось венчание Петра и Екатерины, девочки были «привенчаны», то есть обведены с матерью вокруг аналоя и признаны за законных детей.

6 [17] мая 1727 г. в возрасте 43 лет от болезни лёгких скончалась мать Елизаветы императрица Екатерина I. Согласно завещанию покойной, Елизавета и её потомство имели права на престол, хотя и после Петра II и Анны Петровны с её потомками.

В последний год правления Екатерины I при дворе много говорили о возможности брака между тёткой и племянником, будущим императором Петром II, которых связывали тёплые приятельские отношения. Однако проекту родственного брака, предложенному графом Остерманом [один из сподвижников Петра I, фактически руководивший внешней политикой Российской империи в 1720-е и 1730-е гг., — прим. автора], воспротивился всесильный Меншиков, мечтавший выдать за императора собственную дочь.

 

Тогда портреты Елизаветы были отосланы Морицу Саксонскому и Карлу-Августу Голштинскому. Последний уже был знаком со старшей сестрой цесаревны — Анной, которая вышла замуж за его двоюродного брата. Он изъявил предварительное согласие на брак и отплыл для знакомства с невестой в Петербург. Русское правительство исходило из того, что при всей незначительности земельных владений принца он обладал неплохими шансами на наследование шведского престола, который в любую минуту мог стать вакантным.

Жених и невеста, по-видимому, приглянулись друг другу, однако в разгар приготовлений к свадьбе принц Голштинский внезапно заболел и в конце мая 1727 г. умер — всего через пару недель после кончины предполагаемой тёщи. После этого удара Елизавета примирилась с перспективой незамужней жизни и завела первого «галанта» — красавца-денщика Бутурлина.

При Анне Иоанновне

После кончины Петра II в январе 1730 г. про завещание Екатерины было забыто. Верховный тайный совет отмёл кандидатуру внука Петра I Карла Петера Ульриха (1728‒1762) — сына его старшей дочери Анны, — как слишком юного. Была им отклонена и кандидатура Елизаветы как незаконнорождённой. В обход дочери Петра Великого престол был предложен её двоюродной сестре Анне Иоанновне.

 

В это правление (1730‒1740) цесаревна Елизавета находилась в полуопале, носила «простенькие платья из белой тафты, подбитые чёрным гризетом», чтобы не входить в долги. Она из собственных средств оплачивала воспитание двоюродных сестёр из рода Скавронских и пыталась подобрать им достойные партии.

Подобно Анне Иоанновне, Елизавета Петровна не была подготовлена для управления огромной империей. Честолюбие пробудилось у цесаревны лишь после смерти императрицы.

Переворот в стиле барокко

Мятеж, в ходе которого глухой морозной ночью 25 ноября [6 декабря] 1741 г. Елизавета Петровна во главе заговорщиков‒гвардейцев захватила Зимний дворец и арестовала младенца‒императора Ивана Антоновича и регентшу — его мать Анну Леопольдовну — не стал ни для кого неожиданностью.

Слухи о планируемом захвате власти давно уже разошлись по столице и стали достоянием правительства. О нём доносили шпионы, писали дипломаты из разных стран. И регентшу Анну Леопольдовну, и её министров неоднократно предупреждали о честолюбивых намерениях Елизаветы и о настрое гвардии, для которой дочь Петра превратилась в символ национальной государственности, противопоставляемой засилью «немцев». Однако правительница верила уверениям Елизаветы об отсутствии у той дурных замыслов и мер не предпринимала.

 

События той знаменательной ночи примерно одинаково воспроизводятся в разных исторических произведениях: «Горячо помолившись Богу и дав обет во всё царствование не подписывать смертных приговоров, Елизавета, в кирасе поверх платья, только без шлема, и с крестом в руке вместо копья, без музыки, но со своим старым учителем музыки Шварцем явилась новой Палладой в казармы Преображенского полка.

Она напомнила подготовленным уже гренадерам, чья она дочь, стала на колени и, показывая крест тоже коленопреклоненным гренадерам, сказала: «Клянусь умереть за вас; клянетесь ли вы умереть за меня?»

Получив утвердительный ответ, она повела их в Зимний дворец, без сопротивления проникла в спальню правительницы и разбудила её словами: «Пора вставать, сестрица!» — «Как, это вы, сударыня?!» — спросила Анна спросонья и была арестована самой цесаревной, которая, расцеловав низвергаемого ребёнка-императора, отвезла мать в свой дворец» (Ключевский В. О.).

Во время штурма произошёл забавный эпизод: заговорщики бежали к дворцу через площадь, и Елизавета стала от них отставать — прыгать по сугробам ей мешали длинные юбки. И тогда солдаты подхватили Елизавету и на плечах внесли её в Зимний.

Так свершился самый быстрый и самый бескровный захват государственной власти эпохи дворцовых переворотов: правительница Анна Леопольдовна, её сын, малолетний император Иван VI были низвергнуты и вместе с другими представителями Брауншвейгской фамилии заключены под стражу.

 

В манифестах, излагавших права Елизаветы Петровны на престол, провозглашалось, что вступила она «по законному праву, по близости крови к самодержавным родителям» и во исполнение завещания своей матери Екатерины I.

Дворцовая роскошь

Елизавета царствовала 20 лет: с 25 ноября [6 декабря] 1741 г. по 25 декабря 1761 г. [5 января 1762].

Современники называли её «весёлой царицей». Балы, маскарады, музыкальные и драматические представления итальянских, немецких и русских трупп — все эти шумные «променады» затягивались далеко за полночь. Изобретательность императрицы относительно увеселений не знала пределов: банкеты чередовались с куртагами [приём, приёмный день в царском дворце, — прим. автора], за ними следовали балы и маскарады. Знать во главе с Елизаветой проводила время в катании по Неве, игре в карты, посещении театров, в наблюдении за фейерверками.

 

Двор стремился подражать версальскому, развлечения стали более изысканными и утончёнными: из дворцового обихода исчезли шуты, шутихи, дураки, женщины-говоруньи; не устраивались свадьбы, подобные той, когда Пётр Великий обженил главу «Всепьянейшего собора» Никиту Зотова, или торжества в ледяном доме при Анне Иоанновне.

Приведём описание в «Петербургских Ведомостях» придворного бала, данного 2 января 1751 г. В этот вечер:

«Как знатные обоего пола персоны и иностранные господа министры, так и всё дворянство от 6-го до 8-го часа имели приезд ко двору на маскарад в богатом платье и собирались в большом зале, где в осьмом часу началась музыка на двух оркестрах и продолжалась до семи часов пополуночи…

Были убраны столы кушаньем и конфектами для их императорских высочеств с знатными обоего пола персонами и иностранными господами министрами в особливом покое, а для прочих находившихся в том маскараде персон в прихожих парадных покоях на трёх столах, на которых поставлено было великое множество пирамид с конфектами, а также холодное и горячее кушанье.

В оной большой зале и в парадных в паникадилах и крагштейнах горело свеч до 5000, а в маскараде было обоего полу до 1500 персон, которые все по желанию каждого разными водками и виноградными винами, кофеем, шоколадом, чаем, оршатом и лимонадом и прочими напитками довольствованы».

А вот некоторые важные, хотя и деликатные подробности этих мероприятий. В Европе на балах отправление естественных потребностей было достаточно вольным, и гости могли мочиться в камины, за дверями и шторами, а то и просто с балконов (Людовик XIV запретил строить туалеты во дворцах и периодически переезжал из Версаля в Лувр, а оттуда в Фонтенбло, поскольку после больших приёмов эти огромные здания приходилось изрядно отмывать и проветривать).

В отличие от Европы в России активно пользовались специальными вазонами. Поэтому во второй половине бала лакеи сбивались с ног, публично разнося горшочки, чтобы гости могли укрыться с ними за установленными в углах залов ширмами (Молин Ю. А. «История дома Романовых глазами судебно-медицинского эксперта». СПб. «Алетейя». 2022).

Роскошь двора Елизаветы затмила расточительность Анны Иоанновны. Но если траты последней историки осуждали, то блеск елизаветинского Петербурга воспринимался ими как должное. Вот как описывал придворную жизнь времён императрицы Елизаветы князь Щербатов в знаменитом памфлете «О повреждении нравов в России»:

 

«Двор, подражая или, лучше сказать, угождая императрице, в златотканые одежды облекался; вельможи изыскивали в одеянии всё, что есть богатее, в столе — всё, что есть драгоценнее, в питье — всё, что есть реже, в услуге — возобновя древнюю многочисленность служителей, приложили к оной пышность в одеянии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столь для нужды удобные, как единственно для виду, учинялись нужны для вожения позлащенных карет.

Дома стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и другими. Всё сие составляло удовольствие самим хозяевам; вкус умножался, подражание роскошнейшим народам возрастало, и человек делался почтителен по мере великолепности его жития и уборов».

 

Наряды

Страсть императрицы к увеселениям сочеталась со страстью к нарядам. По свидетельству Якова Яковлевича Штелина, воспитателя и одного из ближайших доверенных лиц великого князя Петра Фёдоровича, после смерти императрицы в её гардеробе насчитывалось 15 тысяч (!) платьев, размещавшихся в 32 покоях Зимнего дворца (многие из них не были в пользовании), а также два сундука шелковых чулок, несколько тысяч пар обуви и т. д.

 

Особую привязанность испытывала Елизавета Петровна к офицерским мундирам. В ноябре 1745 г. лорд Дж. Гиндфорд доносил в Лондон:

«Ваше превосходительство не можете вообразить себе, как офицерский мундир шёл к императрице. Я уверен, что всякий, не знающий её по виду, принял бы её за офицера, если бы не нежные черты лица». 

Императрица специально устраивала при дворе маскарады, называвшиеся «метаморфозами»: женщины появлялись в мужском одеянии, а мужчины — в женском. Можно себе представить, сколько неприятностей доставляли такие забавы дамам: женская одежда скрывала их недостатки, тогда как мужская их выпячивала. Скованными себя чувствовали и мужчины, напяливавшие огромных размеров юбки на фижмах и сооружавшие на головах дамские причёски.

Продолжение следует.