Рецензия | «Отец мать сестра брат» — дорога, которую выбрал Джим Джармуш

Первое, на чём останавливается взгляд, — два дорожных указателя с надписями „Wrong way“ и „Do not enter“ — «Неправильная дорога» и «Не входить (не въезжать)». Они могли бы сойти за символ веры 72-летнего режиссёра и за обращённое к зрителю предупреждение: «Слышь, брат, если ты пришёл за ярко выраженным конфликтом и за напряжённым сюжетом, ты попал не туда. У жизни нет сюжета, почему он должен быть у фильмов или художественной литературы?» С самых первых шагов в кинематографе он добивался того, чтобы его фильмы выглядели «неправильными» и выпаривал из них действие, драматический конфликт и прочие присущие вроде бы кинематографу по самой его природе атрибуты.

На самом деле Джармуш, конечно, не убивает конфликт, а просто загоняет его как можно глубже, в подкорку своего фильма, стремясь как можно более верно передать языком кино течение самой жизни. Ведь в действительности конфликты занимают… какую примерно часть нашей жизни? 10 процентов? 20? Или, по Джармушу, вся жизнь есть конфликт, происходящий в её глубинных слоях, конфликт с другими людьми и с самим собой, со своим прошлым, своим сегодня, своими несбывшимися планами… Конфликт между тем, каким ты хочешь выглядеть в чужих глазах (и в своих глазах тоже), и тем, кем ты (не всегда решаясь признаться в этом) являешься на самом деле.

Бог троицу любит

Два дорожных указателя — символический ключ к той конструкции, которую Джармуш выстроил в своей последней картине. Он вообще по складу своего мировосприятия символист, а символы — в отличие от аллегорий — не надо раскрывать до конца, растолковывать, это им противопоказано. В их плоти вербальное, словесное, поддающееся описанию начало играет относительно скромную роль; они воздействуют на все наши чувства (шесть или семь, а может, есть ещё, о которых мы не подозреваем?) и, следовательно, их поле действия — подсознательное и /или интуитивное восприятие. Вот и в фильме «Отец мать сестра брат» есть проходящие сквозь все три новеллы знаки, разъяснять которые излишне, но они, появляясь в нужный момент, вносят что-то необходимое и значимое в тот поток жизни, в котором находятся персонажи (по трое в каждой новелле) — и свидетелем которого становится зритель.

Причём: вот где волшебство! — три истории, в которых как бы не происходит почти ничего или происходит очень мало, оказываются чрезвычайно увлекательными. Да, конечно, это легко объяснить тем, что в «Отец мать сестра брат» снялись прекрасные актёры, звёзды, но ведь их участие — уже производное от их собственных ожиданий от работы над образами: не случайно же все они дали согласие сниматься в тихом и явно не кассовом фильме. Потому что сняться у Джармуша — честь. Для того, кто понимает.

В первой новелле брат и сестра, Джефф (Адам Драйвер) и Эмили (Майем Биалик) по зимней дороге едут навестить живущего отшельником в одинокой хижине старого отца (Том Уэйтс). Во второй — место действия Дублин — почти та же исходная позиция: Тимотеа (Кейт Бланшетт) и Лилит (Вики Крипс) приезжают на традиционный семейный завтрак к матери Кэтрин Рассел (Шарлотта Рэмплинг). Мать совсем не отшельница, наоборот, человек популярный, автор дамских романов (но с дочерями предпочитает не обсуждать своё творчество и вроде даже стыдится его). Наконец, в третьей — двойняшки Скай (Индия Мур) и Билли (Люка Сабба) приходят в опустевшую парижскую квартиру, которую снимали погибшие в авиакатастрофе их родители; третий персонаж, консьержка мадам Готье (Франсуаза Лебрюн) появляется только для того, чтобы известить молодых людей: за квартиру три недели не плачено.

Во всех трёх новеллах появляются скейтеры, во всех тосты произносятся под неподходящие напитки: родниковую воду, чай, кофе. Во всех трёх появляются часы «Ролекс», но в первой новелле старик Том Уэйтс, который, как убеждены его дети, перебивается с хлеба на квас (точнее, родниковую воду), уверяет, что это не настоящий «Ролекс», а дешёвая китайская подделка. Во второй «гламурная», «богемная», в общем, драная кошка, которая строит из себя светскую львицу (разницы между этими двумя представителями кошачьих не вижу), Лилит (Вики Крипс) хвастается купленной с рук подделкой, выдавая ее за настоящий «Ролекс». И только в третьей старые швейцарские часы ничем не притворяются — они остаются самими собой, как память, оставшаяся детям от погибших родителей, как знак нити, тянущейся от поколения к поколению, напоминание о когда-то бывшем семейном счастье. Во всех новеллах звучит присказка: «Боб твой дядя», которая в определённом контексте может означать: «Ну и в галошу же нас угораздило сесть!», а может вообще ничего не значить, просто — сказать нечего, а сказать что-то надо. Вербальный цугцванг.

Твой дядя Боб и Лев Толстой

Всё это — знаки-символы, объединяющие и выстраивающие в единую линию мир семейного фильма, снятого Джармушем. Здесь с семьёй (как последней опорой человека) творится что-то неблагополучное, связи между близкими людьми то ли ослабли, то ли вообще разорваны, тепло и близость исчезли, растворились в иных заботах — осталось молчаливо уговариваться не замечать их исчезновения, заменять искренность ритуалом.

Сразу после Венецианского фестиваля, на котором «Отец мать сестра брат» получили «Золотого льва», в печати появился первый отклик: «Джармуш выявляет сходства и различия в отношениях взрослых детей со своими стареющими родителями по всему свету (Все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, писал Толстой). Джармуш настаивает, что всё, во-первых, более прозаично, а во-вторых, менее однозначно». Автор его, как Смок Беллью в новелле Джека Лондона на «ничейный» участок на Аляске, поспешил застолбить своё право первенства на параллель «Джармуш — Толстой». И — как в той новелле — сразу же нашлись желающие вбить свои столбы в золотоносный (предположительно) участок. В одной статейке эта опущенная до уровня банальности мысль даже была использована в заголовке: «Джим Джармуш возражает Льву Толстому: и несчастливые семьи тоже похожи друг на друга». Хотя Джармуш на Толстого не посягал, и вообще речь о другом. В «Анне Каренине» — про несчастливые семьи, про несчастье. В фильме Джармуша — про отсутствие счастья, про не-счастье, если улавливаете разницу. Отсутствие, которое заменяется знаками, ритуалами, подчёркнутой заботой друг о друге; камин давно погас, но все делают вид, что греются у его огня.

Без понимания этого хвататься за слова Льва Толстого не содержательнее, чем раз за разом поминать дядю Боба.

Первые две новеллы как раз построены на попытках согреться у потухшего камина. И на притворстве, которое всех устраивает.

Джефф и Эмили убеждены, что их престарелый отец бедствует, они ритуально навещают его, привозят запас продуктов, отец поддерживает игру, его дом беден и захламлён, вот-вот начнёт разрушаться, мебель прикрыта чуть ли не рогожей. Сын (Драйвер) и дочь (Биалик) очень похожи на непутёвого отца (Уэйтс), схожие черты лица, схожие формы головы, только дети респектабельны, даже слишком, их поджатые губы и устремлённые в одну точку взгляды говорят о том, как им неловко за своё благополучие и стыдно за отца, а отец похож то ли на взъерошенного воробья, то ли на престарелого хиппаря, не бросившего привычек бурной молодости — когда дочь интересуется есть ли в доме препараты (т. е. лекарства), старик бодро перечисляет лёгкие наркотики времён своей молодости и гордо заявляет, что завязал со всем этим. Но на самом деле отец вовсе не бедствует: он знает, что сын и дочь хотят видеть в нём убогого беспомощного старца, что они подымаются в собственных глазах, время от времени привозя ему продукты: как же, сыновний/дочерний долг исполняют. И старик играет для них спектакль, в котором занимает центральную роль, а дети — статисты… Когда же они уезжают…

А вот не скажу, что тогда. В упомянутой выше статейке фильм Джармуша был назван «долгожданным». Спасибо, что не «легендарным». На самом деле, к моему глубокому сожалению, лауреата Венеции показывают в «Артисе» и «Сыпрусе», по одному сеансу в день, и публика что-то не ломится. А напрасно!

 

 

Во второй новелле — тоже семейный ритуал, традиционный британский five o’clock tea, визит, который дочери раз в год наносят матери; нарочито медленное чаепитие, причём (фирменный знак фильмом Джармуша?) оператор Фредерик Элмс часто снимает его с верхней точки, чтобы зритель отметил для себя, как аккуратно расставлены на скатерти чашки и тарелочки с пирожными… И снова притворство. Мать (Шарлотта Рэмплинг) тяготится ритуалом, вынужденной обязанностью интересоваться, как дела у дочерей. Лилит (Викки Крипс) привычно пускает пыль в глаза, а Тимотеа (Кейт Бланшетт) держится скромницей, застенчиво опускает взгляд и только потом, как бы извиняясь за то, что у неё всё хорошо, признаётся, что сделала блестящую карьеру. Что объединяет этих трёх женщин? Кроме того, что в одежде каждой присутствует винно-красный цвет? Ищут ли они тепло и близость в родственной связи? Не знаю.

 

Третья новелла — самая сердечная. Может быть, оттого, что потери делают нас человечнее, заставляют задуматься над тем, кого мы утратили. Брат и сестра узнают о родителях то, чего не знали при их жизни. Даже то, что покойные в официальном браке не состояли. И с каждым открытием становятся всё ближе друг к другу. И к тем, кого уж нет.

(Может быть поэтому они прожили в согласии столько лет? А может быть — потому что любили друг друга? Такой вот обмен репликами есть в этой новелле.)

 

Что решил «Золотой лев»?

Обычно Джим Джармуш выставлял свои фильмы на Каннский фестиваль. Но там «Отец мать сестра брат» не приняли в основную конкурсную программу. Предложил участвовать в какой-то параллельной. Режиссёр обиделся и отправил свою картингу в Венецию.

Когда-то между тремя самыми крупными фестивалями существовало разделение труда: Берлин делал упор на социально-критические картины, Канн, с определённого времени, — на гламур (пример: триумф «Аноры»), Венеция — на артхаус. Джармушу вряд ли понравилось бы, если бы «Отец мать сестра брат» отнесли к артхаусу. «Сегодня, — сказал он в одном интервью, — это слово превращают в этикетку, которую наклеивают на товар, чтобы повыгоднее продать. Я делаю фильмы ручного производства. Они не отполированы, а как будто сделаны где-нибудь в гараже». Сказать, что «Отец мать…» сделаны в гараже на коленке, никак нельзя — их форма совершенна. А вот неприязнь Джармуща к артхаусу понятна: артхаусные фильмы зритель должен разгадывать, как ребусы, а его картину надо воспринимать умом, но, главное, сердцем.

В Венецианском фестивале в конкурсе участвовала безумная и дерзкая «Бугония» Йоргоса Лантимоса (жюри её не оценило, увы), а главным претендентом считалась снятая тунисцем Каутером бен-Ханья вполне пропагандистская в духе «фрипалестайн» картина «Голос Хинд Раджаб» — о девочке, погибшей в результате несчастного случая в Газе. Т. н. «общественное мнение» очень топило за эту картину (хотя о зверствах палестинцев-боевиков предпочитало молчать). На жюри оказывалось мощное давление, ему пришлось отдать «Голосу…» второй по значению приз, но «Золотой лев» был присуждён картине Джармуша — тихо и скромно говорящей о семейных ценностях, о человечности.

Посмотрите эту картину. И ручаюсь: после неё вам захочется позвонить родителям и узнать, как им живётся.

Читайте по теме:

В апреле впервые пройдёт Месяц эстонского кино

Премия заставила долго ждать: «Самокрутки» стали лучшим эстонским фильмом 2025 года

Кинообозрение | «ОСКАР» в окружении таинственных угроз