Евангельское повествование уделяет, на первый взгляд, сравнительно немного внимания встречам Христа со своими учениками после Воскресения. Всё самое важное для того, чтобы жить во Христе, не сбиваясь с пути, а если и сбился, то отыскать его, уже было сказано. В книге Деяний Апостольских упоминается, что Господь, по Воскресении, еще в течение 40 дней встречался с апостолами и говорил им о Царствии Божьем (Деян. 1: 3), но содержание бесед евангелистами почти не излагается. Повествуя о тех встречах, они выбирают наиболее значимые из них, как бы подводя черту своему благовествованию[1] о пришествии в мир вочеловечившегося Бога, о Его словах и делах, увенчавшихся принесением искупительной крестной жертвы и Его – Первенца из мертвых – Воскресением, открывающим путь ко всеобщему воскресению, к Дню Господнему, к той встрече, на которой каждый предстанет таким, каков он есть, во всем своем ошеломляюще-противоречивом состоянии, но на этот раз видном всем (себе, в первую очередь) в истинном свете. Всеобщее воскресение – это встреча всех и каждого лично со Христом и каждого же со всеми вместе и каждым в отдельности.
Для кого-то неописуемая радость, для кого-то невыразимая скорбь. В зависимости от свободного повседневного выбора между Христом и князем мира сего, между Отечеством Небесным и миром сим, между любовью и равнодушием, между ценностями вечными и преходящими, между жизнью вечной и вечной же погибелью…
День Господень
В Евангелии, при всем обилии эпизодов, требующих знания исторического контекста для адекватного понимания слов и действий Спасителя, нет ничего, что носило бы исключительно исторически-обусловленный характер, и не было бы общезначимым для спасения каждого человека во все времена. Нет в Евангелии ничего чисто-информативного, представляющего узкий интерес для исследователя, но не содержащего, при этом, смысла, который пронизывал бы время из древности сквозь сегодняшний день навстречу Дню Господню, когда Сын Человеческий придет «во славе Своей и все святые Ангелы с Ним» и соберутся к Нему все народы и Он их разделит направо и налево подобно пастуху, который на ночь разделяет пасшихся вместе овец и козлов, и когда они начнут удивляться – одни тому, что, оказывается, послужили Ему, хотя, вроде бы никогда не встречали, другие – что не послужили, и все они – тому, что такие мелочи, оказывается, решили их участь в вечности (Мф. 25: 31–46)!..
Говоря об этом Дне и предостерегая от малодушия («кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном…» (Мк. 8: 38)) и равнодушия («не посетили, не одели, не накормили, не напоили…» (Мф. 25: 42–43)), Господь напоминает нам две вещи: 1) о главной Встрече с Ним, к которой надлежит готовиться всю жизнь, и 2) о том, что для каждого из нас качество этой Встречи зависит от того, как мы проживем россыпь малых предварительных встреч: мимо чего мы пройдем, а на что отзовемся, и, самое главное, как? Что почерпнем из этих встреч для себя, во что погрузимся, а от чего отшатнемся, что отбросим? И чем из своего имения поделимся со своими ближними: временем, знаниями, умениями, силой, связями, материальными благами или иными талантами и способностями, которыми нас одарил Господь – чем?
Встречи с нами и через нас
Этих предварительных встреч, определяющих нашу участь в вечности, намного больше, чем мы можем себе представить. Возле нас часто, иной раз совсем ненадолго, оказывается много людей, чье внутреннее состояние открыто для того, чтобы отозваться на Божие вразумление, на призывающую благодать, кто тянется к Нему и подсознательно ищет, кто повода, кто основания, чтобы переступить порог Церкви. Не только церкви как храма, хотя даже в нашу «эпоху духовного возрождения» у иных людей и с этим проблемы, но Церкви как Дома Божиего – как Его семьи, сообщества родных в Нем друг другу людей. И вот, зная, что мы – верующие, что мы ходим в храм, что молимся и вообще как-то себя идентифицируем с Православной Церковью, они к нам присматриваются, в глубине души надеясь получить подтверждение своим надеждам, что христианство – это верный, истинный путь, а православие – полнота христианства.
Нередко это люди благополучные, в чем-то намного лучше устроенные в жизни, чем мы сами, более того, иной раз мы еще от них же и зависим, поэтому вполне естественно, что, пересекаясь с ними, мы не вспоминаем притчу о Страшном суде и не соотносим себя и их в ее контексте, не видим в них нуждающихся в заботе, а себя – в качестве тех, кто может, а потому должен… Тем более, что они мало того, что не просят ни о чем, так еще и по всему их виду можно сделать вывод, что они считают себя самодостаточными, а наши убеждения и чувства им чужды и неинтересны, а то и вызывают в них раздражение, хорошо, если сдерживаемое, так ведь иной раз и нескрываемое, особенно когда при них зайдет случайно речь, например, о пресловутой клерикализации общества, о «сращивании» Православной Церкви и государства, или когда публично оскандалится какой-нибудь клирик – казалось бы, всё свидетельствует о том, что они живут словно в другом измерении, а потому, чего еще о них думать и переживать за них? Сколько таких вокруг? Эти «внешние» сами делают свой выбор, мы-то тут при чем?
А при том, что эти «внешние» встретились с нами. Пусть мельком, но мы попали в их поле зрения. Что они в нас увидят за то время, пока им выпадет честь созерцать нас? Что они в нас увидят? И не надо про бесовские искушения, которые верным мешают быть верными Христу, а неверным помогают увидеть неверность верных. Это все есть, куда деваться, но не настолько, чтобы оно детерминировало ситуацию. Господь попускает искушения, но не настолько, чтобы у нас были основания развести руками и сказать, что от нас ничего не зависит или обвинить всех, кто соблазняется нашим поведением, в предвзятости и враждебности Церкви.
Да что от меня зависит?..
Позволю себе обширную цитату из свт. Иоанна Златоуста: «Никто не остался бы язычником, если бы мы были христианами, как следует (выделено нами. – И.П.), – утверждает он, комментируя 1-е Послание к Тимофею. – Если бы мы соблюдали заповеди Христовы, если бы мы благодушно переносили обиды и насилия, если бы мы, будучи укоряемы, благословляли, если бы, терпя оскорбления, воздавали добром, то никто не был бы столь диким, чтобы не обратиться к истинной вере, если бы так все вели себя». А поскольку среди нас это не особо наблюдается, то «ради чего они станут веровать? – спрашивает свт. Иоанн. – Ради знамений? Но их уже больше нет. Ради жизни праведной? Но она уже погибла. Ради любви? Но ее и следа нигде не видно. Вот почему мы дадим отчет не только в своих грехах, но и в погибели других людей» – людей, с которыми Господь нам благословил встретиться, но которые мало того, что не получили через нас от Него спасения, так еще и наоборот, наш пример оказался им в соблазн и погибель.
Вдумаемся мы – исповедующие себя членами Апостольской Церкви – где наша апостоличность, если мы не являемся живым свидетельством Распятого и Воскресшего, и даже не переживаем по этому поводу?
Глядя на нас, кому-то из «внешних» захочется быть со Христом? В древности случалось, палачи бросали свои крючья и становились в один ряд с теми, кого только что мучили – так хотели быть с Тем, о Ком свидетельствовали христиане. А глядя на нас, кому-то придет в голову, что «смерть побеждена Воскресением Христовым» (прот. Сергий Булгаков)? Господу угодно, чтобы в нашем лице «внешние» встречали Его, а кого они встречают, глядя на нас? Ну не Его точно. Прочитав слова Господни: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13: 35) – опознают ли в нас Его учеников? Кто виноват, что христианство у многих людей ассоциируется скорее с чем-то земным (всевозможные праздники «народного календаря», сведение религии к ритуальному обслуживанию населения и удовлетворению религиозных потребностей оного), если не с подземным (доминирование «культа мертвых», крест – символ нашего спасения, символ искупительной жертвы, символ всепобеждающей любви – наиболее часто встречается на кладбище, ассоциируясь со смертью; не с Жизнью, а со смертью!), а с небесным у них ассоциируется какая-нибудь псевдовосточная оккультная эклектика?
Так оно и неудивительно: зачастую представители этих течений демонстрируют жизнерадостность и спокойствие, которые логично вытекают из их убеждений, тогда как христианство – религия любви, религия Воскресения и торжества жизни над смертью, религия милосердия и кротости – широкими слоями своих представителей (представителей не по должности или делегированным полномочиям, а по факту крещения и самоидентификации) демонстрирует ненависть или, как минимум, неприязнь не только к чужим, но и между собою (что там о признаке ученичества, а стало быть, принадлежности к Церкви Христовой?..); проявляет диссонирующее с проповедью вечной жизни малодушие в болезнях, тем более, в перспективе приближающейся кончины; позволяет себе пренебрегать кротостью и милосердием (некогда потрясшими греко-римский языческий мир и покорившими его, но все это было давно) – и это все наше историческое христианство, призванное быть солью мира, светить миру, быть средой спасения мира…
…Ради вас, как написано, имя Божие хулится у язычников (Рим. 2: 24).
Сколько наших случайно, и, как правило, еще неприемлемым тоном брошенных слов, сколько небрежных жестов дали повод сделать далеко идущие выводы, причем, если бы только о нас, так ведь и о нашей вере, о Церкви Христовой, о Боге?.. Мы можем, конечно, винить людей, обстоятельства, списывать на то, что «люди ж мы, не ангелы», да и «не железные», и продолжать в том же духе. А можем заняться собой, чтобы при любых обстоятельствах, в общении с кем бы то ни было, из нас ничего бы такого не выскакивало, что могло бы послужить соблазном кому-нибудь, чтобы, наконец, нечему «такому» было проявляться с нашей стороны.
В каком смысле «собой»? А в прямом. Мы ведь настоящие не тогда, когда готовимся к встрече, но когда встреча происходит спонтанно, а то и незаметно для нас самих, так? И тогда из нас вырывается нечто присутствующее в глубине, прижившееся там; нечто такое, чего мы предпочитаем в себе не видеть, не замечать, не признавать, а если и видеть, то лишь боковым зрением, как нечто несущественное, а потому не заслуживающее внимания. Как часто бывает, что мы говорим, пытаемся что-то довести до сведения собеседника, а он понимает что-то совсем другое, потому что слышит одно, а нутром улавливает что-то другое – то, что «фонит» в нас, то, что мы в себе не замечаем, о чем не задумываемся, но оно в нас есть, и не просто есть, а копится, бродит, копошится, вибрирует, смердит…
Ходить в святом свете
Новый Завет – источник света, который нам необходим, чтобы разобраться, где нужное и полезное, где бесполезное, а где и вовсе вредное; где естественное здравое, а где оскверненное, и где скверное само по себе противоестественное. «Постарайся, – советует свт. Игнатий Брянчанинов, – чтоб Евангелие усвоилось твоему уму и сердцу, чтоб ум твой, так сказать, плавал в нем, жил в нем: тогда и деятельность твоя удобно соделается евангельскою. Этого можно достичь непрестанным благоговейным чтением, изучением Евангелия».
Не только Евангелие и другие книги Нового Завета необходимы для внутреннего очищения, но и духовное наследие людей, воплотивших слово Божие в своей жизни. Когда-то мне, в бытность семинаристом, ныне уже покойный о. Вениамин (Новик), тогда еще только-только рукоположенный иеромонах, сказал на исповеди: «Читайте святых Отцов. Они для души – как камертон». Очень точное сравнение. Душа ведь, подобно музыкальному инструменту, постоянно расстраивается. Отцы своими творениями не принуждают нас к чему-либо. Они просто звучат и дают нам возможность, если хотим, по ним настроиться, не навязывая никакой уравниловки, никакого сглаживания индивидуальных особенностей. Только тон, чистый тон богоугодного состояния души, под который каждый настраивает свой инструмент, чтобы не фальшивить в многообразном Божием оркестре.
Помню, как после долгого переписывания в библиотеке Ленинградской (тогда еще) духовной академии и семинарии фрагментов из Отцов (в конце 80-х я и мечтать не мог, что их творения вскоре начнут переиздаваться), к вечеру у меня было такое чувство, что несколько часов общался вживую со святым человеком. Так оно и было. У Бога ведь все живы (Лк. 20: 38). Общаемся мы со святыми и когда молимся им, и когда читаем их словесное наследие. Это общение само по себе способствует очищению души (как говорится, «с кем поведешься…»), но оно еще и помогает понять, как устроен наш внутренний мир, как наша природа проникнута чуждым ей грехом, как опутана страстями, и как нам с Божией помощью исцеляться, по-другому говоря, спасаться, не довольствуясь обличением того, что лежит на поверхности, но, распознавая в себе симптомы скрытых заболеваний, выявлять в себе то, что прячется в щель или находится где-то глубоко под слоями страстей.
Мало-помалу очищая свои внутренние пещеры и обучаясь обуздывать то греховное, что пока продолжает нет-нет, да и проклевываться в нас, мы сможем свести до минимума все те призвуки, которые дают диаволу точку опоры для введения через нас в соблазн тех, с кем Господь судил нам встретиться.
«Будем поэтому жить так, чтобы не хулилось имя Божие, — призывает свт. Иоанн Златоуст. — Не будем ни гоняться за человеческою славою, (ни вести себя так) чтобы о нас составилось дурное мнение, но будем соблюдать надлежащую меру и в том и в другом».
[1] Греческое слово «евангелие» переводится на русский, как «благая весть».