Киммер: «Да, господин премьер-министр!»

Да! После таких речей действительно можно начать испытывать гордость.

Оказывается, по мнению премьера, мы живём почти в идеальном государстве.

Учителя уважаемы, медицина доступна, свободы процветают, предпринимателю никто не мешает, налоги чуть ли не снижаются — да чего там, снижаются! — а государство заботится о человеке так бережно, что остаётся только удивляться: почему же сами люди этого счастья никак не замечают?

Не зря у журналистки Кадри Паас возникли вполне обоснованные сомнения,  которые она изложила в своей статье МНЕНИЕ ⟩ Премьер-министр Эстонии сочиняет сказки и регулирует высоту вешалок.

Они закономерно возникают у каждого, кто привык смотреть не на лозунги, а на факты.

Например, то же здравоохранение.

Премьер говорит о достоинстве человека и доступности помощи. Но ему возражает сама Касса здоровья, предупреждающая: объём медицинских услуг сокращается, до 40% плановых операций могут быть перенесены, а часть людей и вовсе не попадёт к специалистам. И это при том, что Эстония тратит на здравоохранение 7,1% ВВП — заметно меньше среднего уровня ЕС.

То есть во всём этом нашем регрессе ещё, оказывается, скрыт немалый потенциал.

А ведь ещё недавно на этой самой территории, буквально здесь, существовала система, где медицина была не частной «услугой», а обязанностью государства перед обществом. С поликлиниками, диспансерами, санаториями, профилактикой и врачом, которого не нужно было искать через рынок услуг на другом конце города. Врачом, который приходил к больным на дом.

Воспоминания об этом ещё не стёрты — к большому сожалению нынешних идеологов «правильного» прошлого.

То же самое — с образованием.

Со сцены рассказывают о школе, «открывающей двери каждому ребёнку». Но следом выясняется: нехватка учителей, старение кадров, региональное неравенство, зарплаты ниже уровня других специалистов с высшим образованием. И это уже не говоря о последствиях последних реформ, выкинувших на улицу массу специалистов.

И снова возникает странное ощущение: при заявленном движении вперёд после развала СССР многие показатели всё отчётливее указывают на движение назад — к уровню Первой республики. А может, и дальше.

И это было бы полбеды, но, как назло, всё ярче выступает в этом сравнении тот самый «проклятый период оккупации», который почему-то мог похвастаться прямо противоположным положением вещей в этих сферах.

Почему так?

Потому что в советской Эстонии образование было не способом «повысить конкурентоспособность», а общественной задачей. Школы, кружки, спортивные секции, техникумы, бесплатное высшее образование — не как привилегия, а как норма. Та же картина с медициной, где была задача вылечить, победить болезнь, а не извлекать из лечения прибыль. Налоги возвращались человеку в виде соцгарантий и того же пресловутого бесплатного жилья.

Особенно трогательно звучат речи о «снижении налоговой нагрузки».

Как говорится, не успеваем сносить башмаков — а уже готовы новые поборы.

Одновременно растут НСО, подоходный налог, акцизы, появляются новые сборы. И снова неблагодарный средний человек почему-то не чувствует себя богаче.

И можно было бы заявить, что проблема опять в людях.

Что они всё ещё помнят времена, когда значительная часть жизни вообще не зависела напрямую от толщины кошелька. Когда жильё не превращалось в пожизненную ипотеку, образование — в инвестицию, медицина — в очередь по платежеспособности, а детский отдых — в роскошь.

Можно было бы просто дождаться, пока эти люди уйдут вместе со своей памятью, и тогда рассказывать сказки станет гораздо легче. Но — опять незадача.

Оказывается, даже те, кто никогда не жил в Советской Эстонии, тоже почему-то далеки от ощущения счастья и всё менее охотно размножаются в необходимых для налоговой системы количествах. Даже добились антирекордов в этом вопросе. Вот ведь беда.

Также особенно интересно слушать речи о «свободе» и «минимальном вмешательстве государства».

Потому что современный человек в Эстонии сталкивается с государством буквально на каждом шагу — не только как с налоговым аппаратом, но и как с системой постоянного идеологического, культурного и бытового регулирования.

Государство объясняет, какие символы являются «правильными», а какие — подозрительными. Какие памятники достойны цветов, а какие — уже почти политическое преступление. Даже какие цвета этих самых цветов не вызовут порицания и штрафов.

Какие песни считаются приемлемыми, какие взгляды — «опасными», какие исторические оценки допустимы, а какие могут привести к уголовному делу, увольнению или публичной травле. И даже — на каком языке говорить.

Всё регулируется.

Даже культура постепенно превращается не в пространство свободного восприятия, а в территорию идеологической проверки. Уже обсуждается не только то, что человек говорит, но и куда он смотрит, что слушает, на каком языке поёт, возле какого концерта остановился и какие эмоции проявил.

Это уже не просто государство с высокими налогами. Это государство, которое стремится регулировать внутреннее пространство человека — его память, симпатии, культурные связи и даже эмоциональные реакции.

И особенно поразительно, что всё это сопровождается бесконечными разговорами о «европейских свободах».

На практике же получается странная конструкция: рынку разрешено вмешиваться в жизнь человека почти без ограничений — через цены, кредиты, аренду, работодателя и конкуренцию, а государству — через идеологический контроль, регуляции и административное давление.

Свободным остаётся в основном одно: обязанность приспосабливаться. Как умеешь.

Даже история с переходом Нарва — Ивангород стала показательным символом этой системы. Тысячи людей, имеющих законное право на передвижение, регулярно сталкиваются с искусственно созданными многочасовыми очередями, ограничениями, унизительной неопределённостью и бюрократическими препятствиями.

И здесь особенно заметно противоречие между красивыми декларациями и реальностью. Конституция говорит о правах и свободах граждан. Политики — о европейских ценностях. Но достаточно подойти к границе, чтобы увидеть, насколько легко право человека на свободное передвижение превращается в инструмент политического давления и административного произвола.

Причём самое характерное — подобное вмешательство уже воспринимается как норма. Людей постепенно приучают к мысли, что государство вправе указывать, что считать правильной историей, какую символику считать допустимой, какие культурные связи являются «подозрительными», какие мнения нужно осуждать, а какие — демонстрировать публично.

И всё это подаётся под вывеской свободы.

В этом и заключается главный парадокс современной либеральной системы: чем больше она говорит о свободе личности, тем глубже проникает в повседневную жизнь человека — от экономики до памяти, от работы до культуры, от взглядов до эмоций. Тем больше её заявления о свободах расходятся с реальностью.

И здесь возникает, пожалуй, главный вопрос.

Если нынешняя система настолько эффективна и свободна, почему ей требуется всё больше налогов, всё больше регулирования, всё больше объяснений людям, что жить стало лучше? Объяснений, неспособных преодолеть сухие цифры фактов и повседневный опыт самих людей. Им просто предлагается верить словам политиков и не верить собственным ощущениям. Неудивительно, что в какой-то момент продолжать это станет невозможно.

Почему же при всех разговорах о «прогрессе» и перспективах всё чаще приходится сравнивать сегодняшние достижения с тем, что уже существовало несколько десятилетий назад — в той самой «неэффективной» советской системе, которая почему-то обеспечивала человеку куда более устойчивое чувство социальной защищённости? И которую сегодня приходится всё яростнее демонизировать. Со школьной скамьи. Хотя студенты, изучающие экономику, уже начинают о чём-то догадываться.

Удивительно, не правда ли?

Поэтому — да, господин премьер-министр. Спасибо за то, что своими речами вы сами заставляете людей задумываться настолько, что даже в Postimees зазвучали упрёки в сказочности вашей пропаганды.