Киммер: «Диана Харламова — свобода мысли или воспроизводство повестки?»

И вот Диана Харламова снова решила объяснить русскоязычным жителям Эстонии, почему они «неправильно» чувствуют, «неправильно» помнят и «неправильно» относятся к восточному соседу.

Причём делает она это в привычной для современной либеральной публицистики манере: не через анализ истории, политики, экономики или социальных причин, а через психологическое клеймо — местами довольно оскорбительное. Как правило, такой стиль возникает там, где аргументация начинает проседать. Дальше это станет особенно заметно.

Озарение, как пишет сама Диана, пришло к ней во время покраски стен. Я видел уже слишком много её текстов, чтобы списывать всё на токсичность краски.

И здесь Харламова бьёт привычными, давно затасканными штампами: если человек сохраняет симпатии к СССР или России — значит, он «боится быть личностью». Если тяготеет к коллективной идентичности — значит, внутри него «пустота». Если не принимает правильную либеральную картину мира — значит, просто не научился мыслить самостоятельно. Достаточно самонадеянно.

Но уже первый тезис Харламовой моментально разваливается при простом зеркальном применении.

Она спрашивает: как можно любить страну, в которой ты никогда не жил?

Тогда возникает встречный вопрос: а как можно настолько эмоционально ненавидеть страну, в которой ты тоже никогда не жила?

Можно задать это и в тех же уничижительных эпитетах, которые использует Диана — они, судя по её же тексту, ей прекрасно подходят.

Причём речь идёт не об отдельных политических решениях или исторических эпизодах, а о целом культурном и историческом пространстве вместе с памятью, символами и людьми. По сути — целым народом.

Особенно интересно слышать подобные рассуждения о «непонятливости» в Нарве — городе, где русскоязычное население десятилетиями сталкивается с культурным отчуждением, языковым давлением и постоянным напоминанием о собственной «неправильности».

К чему Диана, как публичный автор, тоже имеет прямое отношение: подобные тексты как раз и выполняют функцию постоянного идеологического напоминания русскоязычным об их «неполноценной» позиции в общественном пространстве.

Что же видят люди? Ликвидация русского образования даже в преимущественно русскоязычном регионе. Постоянное усложнение связей с Россией. Многочасовые показательные стояния на границе. Социальная неуверенность. Рост коммунальных расходов. И бесконечные разговоры о «правильной памяти» и «правильной идентичности».

Более того — русскоязычных жителей Эстонии постоянно, вне зависимости от их взглядов и желаний, символически связывают с Россией и нередко возлагают на них коллективную ответственность за действия российского государства.

То есть человеку годами объясняют, что он не то что «не до конца свой», а вовсе «не свой», и затем удивляются, что у него сохраняется чувство культурной и исторической близости с Россией при текущей разнице в отношении.

Но всё это в тексте Харламовой исчезает.

Вместо анализа реальности людям просто ставят диагноз.

И это вообще характерная черта подобной публицистики: общественные противоречия переводятся из сферы истории, политики и экономики в сферу индивидуальной психологии.

Тут всё просто.

Если человек недоволен — значит, он «боится».
Если ищет коллективную опору — значит, «не сформировался».
Если не принимает предложенную идеологию — значит, «не умеет думать».

То есть проблема всегда в человеке, а не в системе, внутри которой он живёт. Классический идеалистический подход: источник социальных противоречий скрывается не в общественных отношениях, а в сознании отдельного индивида.

Дальше начинается стандартный набор эмоциональных маркеров: «репрессии», «пропаганда», «Чернобыль», «доносы», «войны».

Причём всё это подаётся не как сложная историческая реальность, требующая анализа, а как набор ярлыков, которыми предлагается заменить разговор о стране целиком.

Складывается ощущение, что для Харламовой СССР и Россия состоят исключительно из катастроф, насилия и пропаганды.

Но то, что лично она не видит причин для положительного отношения, ещё не означает, что таких причин не существует.

Миллионы людей связывают советский период не только с трагедиями, но и с социальной мобильностью, индустриализацией, системой образования, научным развитием и ощущением коллективного будущего.

И отмахнуться от этого фразой про «страх быть личностью» — не анализ, а интеллектуальная лень.

Но самое показательное в тексте Дианы Харламовой — его абсолютная абстрактная зеркальность.

Достаточно заменить несколько слов:

— «Россия» на «Запад» или «Эстонию»;
— «совок» на «европейские ценности»;
— «восточного соседа» на «европейскую идентичность»;
— «телевизор и родителей» на «медиа, университеты и либеральную среду»;

— и весь текст продолжит работать вообще без изменений.

Причём настолько хорошо, что уже начинает описывать не её оппонентов, а саму авторку и ту социальную среду, частью которой она является.

И это неудивительно. Потому что перед нами, как уже было сказано, не анализ конкретной страны, эпохи или общества.

Перед нами универсальный шаблон морально-психологического осуждения. А шаблон как раз и работает так, что что бы в него ни вставили, на выходе получается примерно одно и то же.

Любую коллективную идентичность можно объявить «страхом одиночества».
Любую историческую память — «неумением мыслить самостоятельно».
Любую солидарность — «бегством от собственной личности».

Самое ироничное, что сама Харламова при этом абсолютно не замечает собственной встроенности в коллективную идеологию. Собственной размытости в общей линии.

Она ведь тоже говорит готовым языком своей социальной среды. Повторяет её моральные конструкции. Использует её допустимые страхи, допустимые символы и допустимую ненависть.

Смешно, но именно свою систему взглядов она воспринимает не как идеологию, а как естественное состояние «свободного человека».

И даже не допускает мысли, что со стороны выглядит не как независимая индивидуальность, а как вполне типовой рупор доминирующей среды.

А это, кстати, классический признак любой доминирующей идеологии: она скрывает свою идеологическую природу и воспринимается как естественная форма общественного сознания.

Поэтому главный вопрос здесь даже не в России и не в СССР.

Главный вопрос — почему одни формы коллективной идентичности объявляются признаком «несвободы», а другие, полностью встроенные в существующий политический и культурный порядок, вдруг считаются единственно правильным проявлением зрелой и свободной личности.

И кому же выгодно общество, в котором человек перестаёт мыслить себя частью истории, народа, класса и общего будущего, а остаётся лишь атомизированным индивидуумом, которому разрешено сомневаться во всём, кроме самой системы координат, внутри которой его заставляют существовать?

Над этим вопросом можно было бы предложить поразмышлять в следующий раз — в перерыве между очередными «озарениями» о природе русскоязычных жителей Эстонии.

Ответ на этот вопрос, как правило, оказывается куда более материалистичным, чем принято признавать.