Вячеслав Иванов: Не «Дикий» Запад Василия Аксёнова

До Второй мировой войны российский (и вообще «эсэсэсэровский») читатель если и слышал об Эстонии, то что-нибудь типа санатория для петербургской знати или вовсе нелестное — вроде прибежища для белогвардейского эмигрантского отребья.

438

Россия как часть Эстонии (3)

Право открытия Эстонии для российских читателей послевоенного поколения, несомненно, принадлежит писателю, без которого советская литература первых постсталинских лет, как и постсоветская, столь же немыслима, как, например, облик сэра Уинстона Черчилля без знаменитой бабочки и сигары. Я говорю про Василия Аксёнова. Именно он стал на «собирательном портрете» тогдашнего советского литератора (если только вообще зачем-то нужно составить такой «фоторобот») чем-то вроде экзотичных для нашего среднерусского обихода сигары и бабочки, привнеся в нашу литературу — фактически первым в таких объёмах — немыслимый до той поры дух западничества.

Василий Аксенов, Орлеан, апрель 1983 г. Изображение: Kondirev777 / Wikimedia Commons

 

«О современной молодёжи и нездоровых явлениях…»

Уже в самых первых своих крупных произведениях (романах «Звёздный билет», «Пора, мой друг, пора» и др.) Аксёнов вводит декорации, составленные из малознакомых доселе широкому читателю деталей, включая выбор места действия. И предпочтение зачастую отдается именно Эстонии как наиболее несоветской из всех советских республик — даже на фоне её балтийских «сестёр» Латвии и Литвы.

Известный литературовед, профессор Ирина Белобровцева в статье «Василий Аксёнов и Эстония» пишет:

«Пожалуй, самым пылким поклонником Таллина был Василий Аксёнов, у которого этот город фигурирует в нескольких произведениях. (…) Уникальный готический ансамбль Таллина воспринимался как нечто «чужое», «другое» даже на фоне самой Прибалтики. (…) К примеру, в нашумевшем романе Аксёнова „Звёздный билет“ (1961), где юные герои, окончив школу, решаются на побег в другое пространство:

ДИМКА. Мы едем в Таллин. Я. Почему в Таллин? Вы же собирались в Ригу. ДИМКА. Говорят, в Таллине интереснее. Масса старых башен… А климатические условия одинаковые. [PRZEGLĄD RUSYCYSTYCZNY 2011, nr 2 (134)]».

Но этим, конечно, не ограничивается западничество («низкопоклонство» по тогдашней официальной терминологии) Аксёнова. Это и иронично-фамильярные ссылки его героев на «старину Хэма» (Эрнеста Хемингуэя) и на Ремарка, которыми тогда зачитывались молодые люди, рьяно отстаивающие свое право на прогрессивные взгляды; это и узкие брюки и яркие галстуки; и кальвадос как знаковый напиток современности; и так далее, и тому подобное…

Улыбаясь сегодня по поводу этого наивного эпатажа, не следует забывать, что пятьдесят лет назад — а именно тогда начинался писатель Василий Аксёнов — за одну только «стильную» причёску могли исключить из комсомола и, как неизбежное следствие, — выгнать из института или уволить с работы. И сочувственное отношение писателя к этим внешним атрибутам нового времени, включение их в ткань своих произведений без всякой идеологической оценки делали их привычными, обыденными, не стóящими политических дебатов и жестких оргвыводов.

Впрочем, в желающих давать оценки нехватки не ощущалось. Любопытна с этой точки зрения фраза из сугубо, казалось бы, нейтрального справочного издания — «Краткой литературной энциклопедии» (Москва, 1962). Здесь Василию Павловичу Аксёнову посвящено всего-то два десятка строчек, но при этом не упущен случай сделать особый акцент насчёт того, что «…роман «Звёздный билет» (1961), о современной молодёжи и о нездоровых явлениях в этой среде, вызвал споры и критику в печати».

Недаром же Аксёнов сам стал знаковой фигурой эпохи хрущёвской оттепели, одновременно трибуном, кумиром и адептом новой культуры, новых отношений.

«Пора, мой друг, пора»

«Вся стена была залита лунным светом, темнели только ниши. Раз, два, три… восемь ниш в крепостной стене вдоль всей улицы Лабораториум. В каждую из этих ниш можно было влезть, согнувшись в три погибели, а когда-то ведь они предназначались для стражников, когда-то в каждой из них стоял стражник в латах и ещё хватало высоты для алебарды. Время нанесло несколько слоёв грязи, земли, булыжников, и вот теперь я, мужчина среднего роста, сидел скорчившись в одной из этих ниш.

Года два назад я ещё мог поиграть в стражника, мог ещё крикнуть гулко на всю улицу: „Внимание! Опасность!“. Сейчас уже не могу. Сейчас я могу только сесть здесь на камни, вытянуть ноги в полосу лунного света и, глядя на носки своих ботинок, бездумно и беспечально выкурить одну за другой три сигареты. (…)

Ребята, никогда не посещайте вновь старых башен, где когда-то вам было хорошо. Ах, как хорошо мне было! Башку я тогда чуть не разбил об эти камни. Ну, ладно! (…)

Я спустился, нашёл свой пиджак, надел его и поклонился всем теням, всем призракам и всем голодным кошкам этой улицы. На сегодня хватит.

Вышел на улицу Широкую (Лай — Ред.) — шар на шпиле евангелистской церкви. Вышел на улицу Длинную (Пикк — Ред.) — милицейская машина „раковая шейка“ с дрожащим султаном антенны. Иду по улице Длинной — освещённые двери буфета, велосипеды у дверей.

Возле буфета кто-то схватил меня за плечо. Я узнал Барабанчикова, маляра из нашей экспедиции. (…)

— А я сейчас на танчиках был, — сказал Барабанчиков. — Бацал с одной эстоночкой. Ну, а потом, значитца, по садику с ней прошлись. Колечко мне подарила. Глянь!

На ладони его лежало жалкое колечко с красным камешком.

— Сила! — сказал я.

— Хитрован ты! — воскликнул он, седлая велосипед, (…) и поехал по улице, распевая что-то, вихляясь и дёргаясь. (…)

Я вошёл в буфет. Эстонские и русские рабочие, заполнявшие его, даже не взглянули на меня. Навалившись на высокие столы, они пили пиво и громко говорили что-то друг другу, эстонские и русские слова, и матерились, естественно, по-русски. Я взял пива и отошел к ближайшему столику. (…)

Утро началось с того, что приехала милиция за Барабанчиковым. Оказывается, он вчера, в большом количестве выпив пива и портвейна, насильственным образом изъял кольцо у работницы прядильной фабрики Вирве Тоом, а также угнал велосипед дорожного мастера Юхана Сеппа. Барабанчиков уверял, что на него нашло затмение, но младший лейтенант, голубоглазый эстонец, не понимал, что такое затмение. Увели Барабанчикова и на глазах всей группы посадили в „раковую шейку“. (…)

Место, давно облюбованное для [съёмок] этого эпизода, было на повороте шоссе, там, где в соснах сквозило серое море, где над кюветами нависали дикие валуны, совершенно безлюдное, мрачное место. (…)

Мы старались все вместе, лихо и весело, москвичи и ребята с эстонской киностудии, взятые здесь в помощь. Мы кричали эстонцам: „Яан, туле сиа! Тоом, куле сиа!“, а те нам: „Валька, давай!“, „Петя, в темпе!“ — и было это хорошо. (…)

Пешком я прошёл через весь лес, вышел к пляжу и по телефону-автомату позвонил в гостиницу Тане. (…)

— Можно зайти? — спросил я. — Поговорить нужно.

— Только ближе к вечеру, — сказала она. — Я сейчас еду на пляж. Куда ты делся вчера?

— На какой пляж? — спросил я, разумеется, сообразив, что её будут сопровождать те трое да ещё разные там физики и Кянукук увяжется — в общем, целый шлейф.

— На Высу-ранд.

Я находился на Хаапсала-ранде.

— Хорошо, в шесть вечера, — сказал я и повесил трубку. (…)

Ровно в шесть я вошёл в вестибюль гостиницы и здесь столкнулся с автором нашего сценария. Он уже успел познакомиться с замечательной эстонкой и стоял сейчас с ней, положив руку ей на плечо, одетый на сей раз весьма аккуратно, даже изысканно. Он, видимо, сообразил, что здесь его стиль пижона навыворот не проходит: эстонки любят респектабельных мужчин. (…)».

Читайте по теме:

Вячеслав Иванов: Россия как часть Эстонии

Вячеслав Иванов: Эстонский тыл Александра Солженицына

Комментарии закрыты.

Glastrennwände
blumen verschicken Blumenversand
blumen verschicken Blumenversand
Reinigungsservice Reinigungsservice Berlin
küchenrenovierung küchenfronten renovieren küchenfront erneuern