«Чёрные кабинеты»
Эпоха тотального надзора за иностранной перепиской в России началась с середины XVIII века.
Выражение «чёрный кабинет» лично у меня вызывает одну-единственную ассоциацию: «В одном чёрном-чёрном лесу был чёрный-чёрный дом. В этом чёрном-чёрном доме была чёрная-чёрная комната. В чёрной-чёрной комнате стоял чёрный-чёрный стол…»
Но, как оказалось, выражение это устойчивое, и лет ему куда больше, нежели всем известной детской страшилке. «Чёрными кабинетами» в России называли учреждения, занимающиеся перлюстрацией и дешифровкой корреспонденции. Помещением, служащим для этих целей, обычно служила тайная комната в почтовом отделении. «Чёрными» же они были названы на манер соответствующей французской службы (фр. Cabinet Noir).
Разовые акции по перехвату корреспонденции иностранных послов и на Руси, и в Российской империи были достаточно привычным делом — достаточно вспомнить, что Пётр I чуть ли не собственноручно писал шифры и взламывал вражеские коды. Однако до систематической работы в этой сфере было далеко, и мимо государства проходило немало важной информации.
При Елизавете Петровне
Основателем отечественных «чёрных кабинетов» называют дипломата Алексея Петровича Бестужева-Рюмина (1693‒1766). Точной даты организации новой конторы, занимающейся перехватом, чтением и дешифровкой почты, нет, но ориентировочно это произошло в начале 1742 г., когда граф получил должность главного директора почты России.
Каких-либо навыков по криптографии или перлюстрации у Бестужева не было, зато у него было кое-что другое. Как сказали бы сейчас, Алексей Петрович был эффективным менеджером — человеком, способным организовать любое дело. Уже с первых месяцев работы его «чёрных кабинетов» на стол императрицы стали поступать особо важные переводы писем между иностранными дипломатическими ведомствами.
Криптографическое ведомство
До сих пор в архивах хранятся толстые папки с аккуратно подшитыми документами, несущими пометку «Ея Императорское Величество слушать изволила». Так, императрица «слушала переписку» «английского в Санкт-Петербурге министра Вейча к милорду Картерсту в Ганновер и к герцогу Ньюкастлскому» или «голштинского в Швеции министра Пехлина к находящемуся в Санкт-Петербурге обер-маршалу голштинскому Бриммеру».
Работа не была простой: недостаточно было просто перехватить письмо — требовалось его деликатно вскрыть, расшифровать, а потом запечатать, не оставив следов.
Напомним: письма тогда запечатывались сургучными и восковыми печатями, практиковалось прошивание контуров письма нитками. Нередко можно было встретить двойную упаковку, когда внутри одного большого конверта хранился второй, в котором и прятали особо ценную информацию. Часто в письма вкладывались такие малозаметные предметы, как, например, обыкновенный волос. Неопытный перлюстратор мог не заметить, что при вскрытии конверта волос выпал, а вот для получателя это служило сигналом, что письмо побывало в чужих руках.
Соответственно, в штате «чёрного кабинета» в обязательном порядке должен был быть агент по перехвату почты, специалист по вскрытию пакетов, переводчик, криптограф-дешифровальщик, гравёр, мастер по подделке печатей, «печатнорезчик», имитатор почерков и даже… химик. Последний отвечал за расшифровку стеганографических текстов, то есть текстов, написанных невидимыми чернилами.
Сохранилась переписка Бестужева-Рюмина с петербургским почт-директором Фридрихом Ашем в начале 1744 г. Обсуждали проблему создания копии печати австрийского посла барона Нейгауза, над которой работал некий резчик по имени Купи. В переписке Аш оправдывал задержку с изготовлением печати болезнью печатнорезчика, но в ответ получил распоряжение «резчику Купи оные печати вырезывать с лучшими прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».
Резчики печатей были своеобразной элитой службы перлюстрации. При этом императрица считала, что этой ответственной и филигранной работой должны заниматься исключительно выходцы из России. Елизавета прямо говорила, что контору резчика необходимо изолировать, обеспечить охраной и изъятием печатей с инструментами после «смены». К столь важной работе со временем были привлечены даже гравёры Академии наук.
Вскрыть и прочитать почту не всегда удавалось без улик. Сотрудники иностранных посольств отлично знали об интересе к содержанию дипломатической почты и прибегали к массе ухищрений, затруднявших работу. Так, по итогам обработки депеш в Берлин, Фридриху Ашу снова пришлось оправдываться перед Бестужевым-Рюминым:
«…На письмах нитка таким образом утверждена была, что оный клей от пара кипятка, над чем письмо я несколько часов держал, никак распуститься и отстать не мог. Да и тот клей, который под печатями находился (кои я искусно снял), однако же не распустился. Следовательно же, я, к превеликому моему соболезнованию, никакой возможности не нашел оных писем распечатать без совершенного разодрания кувертов. И тако я оные паки запечатал и стафету в ея дорогу отправить принуждён был…»
Математика — гимнастика для ума
Уже в первые годы отечественные перлюстраторы научились ловко вскрывать, переводить, копировать и подделывать письма. Но вот взламывать шифровальные коды они не умели. Так прямо и писали в переводах: «Далее пять страниц шифрами писано было…»
Эту проблему требовалось решить как можно быстрее — ведь именно в зашифрованных абзацах и скрывался главный смысл переписки. Требовался специалист, способный придать криптографической службе должный масштаб и научить этой работе других. На эту роль, по мнению Бестужева-Рюмина, отлично подходил Христиан Гольдбах — математик, первый конференц-секретарь [чиновник для ведения протоколов заседаний Совета, составления отчётов, ведения переписки и учёта денежных средств, — прим. автора] Петербургской академии наук и Академии художеств.
Он приехал в Россию в 1725 г., подал заявку на должность профессора (академика) математики в только что созданной Академии наук, куда и был принят. В 1727‒1729 гг. Гольдбах находился при царском дворе в качестве наставника Петра II.
В столице Гольдбах занимался теорией бесконечных рядов, интегрированием дифференциальных уравнений, доказательством теоремы Муавра об извлечении корней и другими математическими проблемами. Одновременно он освоил русский язык, занимался переводами. О нём говорили как о величайшем знатоке латыни.
Гольдбах активно переписывался с другими учёными. Так, в 1742 г. в письме в адрес одного из величайших математиков Леонардо Эйлера он изложил т. н. «проблему Гольдбаха»: «Любое чётное число, начиная с 4-х, можно представить в виде суммы двух простых чисел».
Это утверждение не доказано до сих пор, и многие математики считают, что оно вообще недоказуемо.
В том же 1742 г. Елизавета Петровна подписала указ о назначении математика на «особливую должность»: «Об определении в Коллегию иностранных дел бывшего при Академии наук профессора юстиц-рата Христиана Гольдбаха статским советником с жалованьем 1500 рублей, о выдаче недоданного ему в Академии наук жалованья и о выдаче ему вперёд жалованья». Гольдбах был переведён в Коллегию иностранных дел и переехал в Москву.
Первым шифром, который удалось ему взломать, был уже упомянутый код австрийского посла в столице барона Нейгауза: его научились читать в 1743 г., а в 1744 г. подделали и печать (как мы помним, печатнорезчику пришлось изрядно потрудиться). Буквально за первые пару-тройку лет Гольдбах смог вскрыть шифры ряда других иностранных послов.
Наиболее резонансным его достижением стало вскрытие переписки чрезвычайного посла Людовика XIII маркиза де ла Шетарди. В июне 1744 г. Шетарди получил приказ в течение 24 часов выехать за границу — под конвоем шести солдат и офицера.
Вся работа француза, как оказалась, была направлена на воспрепятствование сближения России с Австрией и Англией. Одним из первых в этом деле должен был пасть сам Бестужев-Рюмин — ярый сторонник союза с этими державами. На этом поприще Шетарди многое удалось — он искусно плёл интриги и даже смог дискредитировать в глазах императрицы брата Бестужева-Рюмина Михаила.
Француз знал, что его письма вскрываются, однако, будучи уверенным, что русские не смогут их прочесть, легкомысленно писал об императрице нелицеприятные вещи.
Так, Шетарди называл её ленивой и распущенной, писал, что Елизавета: «Принимает мнения своих министров только для того, чтобы избавиться от возможности думать». Что из-за её «тщеславия, слабости и опрометчивости с ней невозможен серьёзный разговор». Утверждал: «Елизавете нужен мир только для того, чтобы использовать деньги на свои удовольствия, а не на войну, главное её желание — переменить четыре платья за день, а потому видеть вокруг себя преклонение и лакейство. Мысль о малейшем занятии её пугает и сердит».
Примечательно, что когда Шетарди арестовали, предъявили обвинения и отправили с позором на родину, во Франции в провале маркиза обвинили его секретаря Депре — бедняге инкриминировали передачу шифров русским. Французам даже в голову не пришло, что в России способны на самостоятельную дешифровку.
Подобным высокомерием грешили не одни французы. Так, в «Записках о важнейших персонах при Дворе Русском», которые в 1746 г. написал немецкий дипломат барон Аксель фон Мардефедель, он снисходительно отзывался о Гольдбахе. Между тем переписка самого барона также оказалась в числе дешифрованных.
Императрица высоко ценила работу Гольдбаха: в 1760 г. учёный получил статус тайного советника с годовым жалованием в 4500 рублей (огромная сумма по тем временам).
Каскад громких разоблачений привёл к тому, что иностранные послы в дальнейшем старались быть максимально осторожными. Так, французские посланцы Людовика XV Александр-Пьер Маккензи-Дуглас и Шарль д’Эон де Бомон приехали в страну с особыми шифрами, спрятанными… в каблуках, и со специфической легендой. Они должны были нащупать почву для возобновления франко-русских отношений, но представлялись торговцами мехами, чтобы не навлекать дополнительного внимания русских «чёрных кабинетов». При этом французским посланникам настоятельно рекомендовалось вступать в переписку с «центром» только в крайних случаях.
Посланцы пользовались весьма забавными условными обозначениями: Бестужев-Рюмин обозначался как «рысь», а рост его авторитета шифровался, как «рысь в цене». А вот английский посол Вильям Генбюри обозначался не иначе как «чернобурая лисица».
При Екатерине II
Новую жизнь в ведомство вдохнула Екатерина II. В 1764 г. она заменила почт-директора Фридриха Аша господином фон Экком, а безвременно ушедшего в том же году Гольдбаха — академиком Францом Ульрихом Теодосиусом Эпинусом. Основными мотивами её выбора стали недюжинные способности учёного в дешифровании, личная его преданность императрице, а также… статус холостяка. Последнее было особенно важно — супруга нередко становилась каналом утечки секретной информации.
Эпинус также проводил серьёзные исследования в области физики, математики, химии и астрономии, преподавал физику и математику самой императрице, обучал физике, астрономии и анатомии великого князя Павла Петровича.
Нелёгкое ремесло
При Екатерине штат «чёрных кабинетов» значительно расширился, досмотру теперь подверглась вся иностранная переписка без исключения. В общей сложности приходилось расшифровывать и переводить корреспонденцию из тридцати государств. Только в 1771 г. прусский посол успел написать и получить по дипломатическим каналам 150 посланий, которые для надёжности кодировались разными способами.
Несмотря на жёсткие условия, работали «чёрные кабинеты» исправно. Бывали случаи, когда Екатерина получала расшифровки писем раньше, чем их получали сами адресаты. Императрица нередко давала указания не только о первоочередной перлюстрации переписки того или иного посла, но и уничтожала неугодные ей письма. Многие исходящие письма во Францию, в которых шла речь о якобы прошедших в стране бунтах, шли прямиком в печь.
Не проходила мимо внимания императрицы и важная транзитная почта — её также успешно дешифровывали. Так, имел место перехват и расшифровка «канцелярскими служителями» письма папе римскому от правителя персидского города Решта.
Сложности, с которым сталкивались сотрудники «чёрных кабинетов», наглядно демонстрирует письмо Эпинуса недовольной проволочками царице:
«Эта работа требует: А) Вдохновения на разгадку. Из этого следует, что далеко не все дни и часы являются таковыми, а лишь те, когда, как говорят, ты настроен и воодушевлён. Если ты хочешь в отсутствие такого настроения (а как часто оно отсутствует!) насильно чего-нибудь добиться, но работаешь безуспешно, теряешь уверенность в себе и приобретаешь отвращение к делу. И тогда всякая надежда хоть чего-нибудь достичь оказывается тщетной. Б) Очень напряжённой работы мысли. И если ты плодотворно, смотря по обстоятельствам, использовал два, три, максимум четыре часа из двадцати четырёх — остальная часть дня потеряна. Силы ума исчерпаны, его острота притупилась, и человек не способен ни к этой, ни к какой иной работе».
Кроме дипломатических посланий, Екатерина с удовольствием читала частную переписку иностранных послов с родственниками за рубежом. В мемуарах дипломата Луи-Филиппа де Сегюра можно встретить такие её слова:
«Напишите от меня вашей супруге, что она может вперёд пересылать через мои руки всё, что хочет. По крайней мере, тогда можете быть уверены, что ваших писем не станут распечатывать».
Борьба с «вольными каменщиками»
С конца XVIII века Екатерина, ранее благоволившая масонам в России, начала гонения на орден. Связано это было, прежде всего, с революцией во Франции и ужасами, которыми она сопровождалась. Насторожились все монархии Европы — русская царица не стала исключением. Императрица опасалась, что масонские ложи могут стать отличными площадками для расширения влияния «просвещённого Запада» на Россию.
В результате под наблюдение попали все аристократы, кто хотя бы чуть-чуть был замечен в оппозиции. «Вольные каменщики» в этой ситуации не могли уйти от пристального внимания, так как именно их идеи будоражили общество чрезмерной «демократичностью».
Перлюстрация стал важным инструментом государства в деле контроля масонов. Во всех почтамтах следовало обращать особое внимание на письма «вольных каменщиков» и снимать не менее двух копий с каждого документа.
В своей переписке масоны использовали шифры, выглядевшие как шифры простой замены, где буквы алфавита заменялись «гиероглифами» — особыми символами. Однако на деле эти шифры оказывались семантическими, то есть получатель волен был сам трактовать содержание письма, что создавало трудности при дешифровке таких писем. Это было связано с тем, что особое место в жизни масонов занимали символы и обряды, степени посвящения отправителя и получателя. Например, знак циркуля, открытый на шестьдесят градусов, в тексте мог означать солнце, огонь, Меркурий, дух, волю, красоту и массу других понятий.
Граф Вильегорский, один из крупнейших масонов того периода, говорил последователям:
«Каменщик должен всячески вникать в таинственные обряды наших лож, где каждый предмет, каждое слово имеет пространственный круг значений и сие поле расширяется, подобно как, всходя на высоту, по мере того, как возвышаешься, то видимый нами горизонт распространяется».
Как бы ни было сложно расшифровывать эти тексты, служба перлюстрации справлялась со своей работой, и деятельность «чёрных кабинетов» привела к череде судов над масонскими лидерами. Масоны, безусловно, понимали, откуда государство получает информацию о планах и намерениях ордена. Многие активисты каменщиков в письмах между собой открытым текстом обращались к Екатерине, пытаясь убедить её в своей невиновности. На свободу многие из них вышли только при Павле I.
Перлюстрация и дешифровальная служба России в XVIII веке доказали свою эффективность. Во многом это стало фундаментом для стратегически важной работы спецслужб во время Отечественной войны 1812 года.
Читайте по теме:
Комментарии закрыты.