Царьков: Государство — не сказка. Но и не приговор

Неожиданно для себя я оказался втянут в полемику с Ренатом Киммером о сути, назначении и роли государства.

Фоном для этой полемики стала вполне конкретная эстонская ситуация: речь премьер-министра Кристена Михала о «надёжно защищённой и безопасной Эстонии», где каждый может реализовать себя, создать семью, а благосостояние людей растёт. Между этой официальной картиной и реальными ощущениями многих людей, на мой взгляд, лежит очевидный разрыв.

И на этом фоне я увидел статью Рената Киммера «Капитализм с человеческим лицом — почему государство не может быть добрым арбитром». Возможно, без такого замысла автора, она оказалась опубликована очень близко по времени и по смыслу как будто давала теоретическое объяснение этой пропасти: государство не является нравственным арбитром, не парит над схваткой и не может по желанию исправлять последствия той экономической системы, которую обслуживает.

Позже в статье «Сказка о добром инструменте. Ответ Александру Царькову» Киммер уже прямо ответил на мои рассуждения о государстве как механизме общественной ответственности. Именно после этого наш разговор вышел за пределы одной речи премьера или одного правительства. Речь уже не только о Михале, Партии реформ или текущей эстонской политике. Речь о более важном вопросе: что такое государство вообще? Является ли оно механизмом общественной ответственности или всего лишь инструментом той системы, внутри которой существует?

С этого, как мне кажется, и начинается действительно важный спор.

Сначала зафиксирую: я не считаю государство добрым по природе. Государство не возникло как красивая конструкция, которую люди однажды создали за круглым столом ради всеобщего счастья. Исторически власть чаще всего начиналась как проекция силы: военной, имущественной, родовой, религиозной, административной. Государство закрепляло порядок, собственность, подчинение, налоги, аппарат принуждения и распределение ресурсов.

В этом смысле Киммер прав: государство никогда не было чистой нравственной сущностью, парящей над обществом. Оно всегда было связано с реальной силой, интересами, собственностью и возможностями тех групп, которые в конкретный момент имели власть.

Именно поэтому важен вопрос, который Киммер ставил ещё в своей исходной статье: почему государство вообще должно действовать против логики того строя, который оно обслуживает?

На мой взгляд, ответ здесь не в том, что государство обязано быть добрым арбитром. Государство действительно не парит над схваткой. Но зрелое государство должно ограничивать разрушительную логику доминирующих групп — не из милосердия, а из расчёта: если эта логика становится безграничной, она разрушает устойчивость самой системы.

Иными словами, государство участвует в этой схватке как механизм баланса. Оно должно ограничивать не только слабых, но и сильных — в том числе для их же долгосрочного блага. Потому что если накопление преимущества превращает общество в пропасть, удерживать порядок потом приходится уже не правом и доверием, а принуждением.

И именно это подтверждается историей.

Государства возникали, исчезали, меняли границы, проходили через рабовладение, феодализм, монархии, империи, крепостное право, революции, гражданские войны, конституции, парламенты, социальные государства и современные демократии. Но почти никогда эти изменения не происходили потому, что правители внезапно становились милосердными и человеколюбивыми. Обычно власть менялась тогда, когда управлять по-старому становилось слишком дорого, слишком опасно или просто невозможно. Когда противоречия накапливались. Когда исключённые группы начинали требовать своего места. Когда прежний порядок уже нельзя было удерживать без всё большего насилия.

Поэтому в моём понимании государство — это не только инструмент господствующей группы. Это ещё и формат адаптации власти к общественному давлению. Чаще — не из доброты, а ради самосохранения.

В этом смысле даже те социальные уступки, о которых пишет Киммер, подтверждают не доброту государства, а его способность меняться под давлением общества.

То, что сегодня называется легитимностью, во многом и есть способность власти учитывать интересы более широких групп общества. Если она перестаёт это делать, её существование становится нестабильным.

Именно здесь я принципиально расхожусь с Киммером.

Он говорит: если государство в капиталистической системе системно обслуживает интересы капитала, бюрократии, партийных аппаратов и господствующих групп, значит, это не аномалия, а нормальная работа системы.

Я отвечаю: нет. Это может быть распространённой практикой, но из этого не следует, что это становится нормой — в политическом, правовом и человеческом смысле.

Коррупция тоже существует почти везде. Во многих странах она системна. Где-то она грубая и видимая: деньги, занесённые чиновнику. Где-то она более тонкая: лоббизм, закрытые договорённости, «вращающиеся двери» между властью и бизнесом, распределение потоков наверху. Но мы же не говорим: раз коррупция есть везде, значит, это естественная функция государства. Мы не говорим гражданину: перестань защищать свои права, просто научись правильно заносить.

Почему? Потому что распространённость нарушения не отменяет норму. Наоборот, она показывает, зачем эта норма нужна.

Если право перестаёт быть общей рамкой, его место занимают деньги, связи, доступ к власти, а затем — сила. У кого нет денег, тот рано или поздно может решить, что ему нужен другой аргумент. История много раз показывала, что происходит, когда общий порядок заменяется конкуренцией ресурсов и насилия.

Поэтому вопрос не в том, захватывают ли государство сильные группы. Конечно, захватывают. Вопрос в другом: считаем ли мы это болезнью политической системы или её естественным здоровым состоянием?

Я считаю — болезнью.

Киммер спрашивает: откуда вообще взялась идея «общественно делегированных задач»? Кто делегировал? Общество? Но общество ведь не едино. У него нет одной общей воли, одного интереса и одной цели.

На первый взгляд это звучит убедительно. Но здесь смешиваются разные вещи.

Я не утверждаю, что где-то существовал исторический момент, когда всё общество единогласно собралось, подписало договор и вручило государству список задач. Общественный договор — это не протокол собрания с печатями. Это модель легитимности.

Она отвечает на простой вопрос: почему государство имеет право требовать от человека соблюдения законов, налогов, подчинения решениям суда, ограничений и правил?

Ответ может быть только один: потому что государство обязано обеспечивать общий порядок, безопасность, защиту прав и такие условия, при которых человек не превращается просто в объект эксплуатации более сильных групп.

Да, общество не едино. Именно поэтому государство и нужно. Его задача — не выражать одну-единственную волю всех людей (такой воли действительно не существует). Его задача — создать правила, при которых люди с разными взглядами, интересами, возможностями и имущественным положением могут мирно и полноценно сосуществовать.

Если государство собирает налоги, применяет принуждение и действует от имени общества, оно не может одновременно сказать: «Я никому ничего не должно, потому что общество не едино».

Это удобная позиция для власти. Но она разрушает сам смысл современного государства.

Киммер также пишет, что система основана на неравенстве, расслоении и противоположности классовых интересов. Хорошо. Но тогда возникает вопрос: что это за система? Кто её такой создал? Это закон природы? Гравитация? Смена времён года?

Нет. Это исторически сложившаяся конструкция.

В разные эпохи одни группы получали больше ресурсов, больше доступа к собственности, принуждению, институтам, информации и власти. Они кроили систему под себя. Иногда грубо, иногда тонко, иногда через насилие, иногда через закон, иногда через идеологию.

Но ключевое слово здесь — временно.

История не знает систем, построенных на чрезмерном неравенстве и закреплении власти узких групп, которые оказались бы вечными. Они могли существовать долго. Могли казаться естественными. Могли создавать идеологов, объяснявших, что «так устроен мир». Но когда разрыв становился слишком большим, появлялись силы, которые пытались его устранить.

И чем дольше система отказывалась от мирного исправления дисбаланса, тем болезненнее обычно оказывалась развязка.

Функция государства — не сделать всех одинаковыми. Это невозможно и не нужно. Люди разные. Способности разные. Интересы разные. Вклад разный. Ответственность разная.

Но государство должно не дать различиям превратиться в пропасть.

Вот для чего нужны право, налоги, социальные гарантии, доступная медицина, образование, ограничения монополий, трудовые права, независимый суд, контроль над властью и политическая подотчётность.

Не потому, что государство доброе. А потому, что без этих механизмов общество сползает к старой формуле: сильные закрепляют преимущество, слабые приспосабливаются, а право становится декорацией.

И теперь важно вернуться к Эстонии.

Потому что этот спор не абстрактный. Он не про учебник политической философии и не про спор ради спора. Он про страну, в которой мы живём. Про общество, к которому мы принадлежим. Про место, где живут наши родители, дети, друзья, соседи. Про страну, в которой нам предлагают строить планы и доверять будущее.

На мой взгляд, в Эстонии сегодня мы как раз наблюдаем опасный момент: власть всё заметнее отрывается от общества и всё больше действует в логике собственных политических, бюрократических и экономических интересов.

Это видно не по одной речи Михала. Речь — лишь симптом.

Это видно по тому, как государство говорит о благосостоянии, когда люди ощущают ухудшение жизни. По тому, как оно говорит о свободе, всё глубже регулируя язык, память, культуру и допустимые формы мнения. По тому, как оно говорит о безопасности, но всё чаще требует от людей молчаливого согласия с решениями, которые они не считают своими. По тому, как оно говорит о будущем семьи, когда всё больше людей не видит устойчивого будущего для себя и детей.

Если общество всё больше чувствует, что государство работает не для него, а поверх него, это уже не просто политическое недовольство. Это кризис легитимности.

Я не утверждаю, что Киммер прямо призывает к смирению. Но если принять эту логику до конца, практический вывод получается именно таким: государство не надо возвращать к общественной функции, потому что оно якобы никогда такой функции и не имело. Остальным остаётся приспосабливаться, искать личные стратегии выживания и знать границы пространства, которое им оставляет система.

Если люди соглашаются с этим, общество начинает распадаться. Каждый спасается как может. Кто-то через деньги. Кто-то через связи. Кто-то через отъезд. Кто-то через молчание. Кто-то через внутренний отказ считать эту страну своей.

А дальше у государства остаются два пути.

Первый — вернуть себе доверие через подотчётность, социальную функцию, уважение к людям и реальные механизмы участия.

Второй — компенсировать потерю доверия давлением, пропагандой, административным ресурсом и всё более жёстким контролем.

Второй путь опасен. Он может какое-то время работать технически, но он разрушает страну изнутри. И, на мой взгляд, в Эстонии уже видны признаки движения именно в эту сторону: всё больше решений принимается поверх общества, всё больше несогласия объявляется неправильным, всё больше давления подаётся как забота о безопасности, свободе или европейских ценностях.

Государство не является добрым инструментом. В этом Киммер прав.

Но оно и не должно становиться приговором.

Оно опасно именно потому, что его всегда пытаются захватить сильнейшие. Но из этого следует не смирение, а обратное: необходимость права, Конституции, общественного контроля и постоянного возвращения власти к её мандату.

В этом смысле требование к государству служить обществу — не сказка о добром инструменте. Это минимальное условие, при котором власть ещё может считаться властью, а не аппаратом закрепления преимущества одних над другими.

Именно поэтому спор о государстве сегодня для Эстонии не теоретический. От ответа на этот вопрос зависит, какой будет страна дальше: общим домом для людей с разными взглядами и интересами — или системой, где одни принимают решения, а остальные должны приспосабливаться.

Я не считаю второй вариант нормой.

И не хочу считать его будущим.