«Мне сказали: сядете сперва в один трамвай — по-здешнему «Желание», потом в другой, «Кладбище», проедете шесть кварталов и сойдёте на Елисейских полях». — «Ну вот, вы и приехали»
Так начинается написанная в 1947 году пьеса Теннесси Уильямса. В 1952 году режиссёр Элиа Казан снял по ней фильм с артистами Вивьен Ли и Марлоном Брандо в главных ролях. Фильм номинировался на «Оскара» в 12 категориях, получил четыре награды. В 1995 году Гленном Джорданом был снят телефильм — уже третья экранизация самой, возможно, знаменитой пьесы ХХ века, Бланш играла Джессика Лэнг, Стэнли — Алек Болдуин.
А сколько раз эта драма ставилась на театре — невозможно подсчитать.
Сидим с режиссёром, беседуем о работе над спектаклем и ещё о многом.
Основа остаётся неприкосновенной
— Керту, можно, я задам банальный вопрос: почему вы решили ставить «Трамвай «Желание» и почему и именно в Театре Сюдалинна?
— Интересный вопрос. Я давно мечтала об этом материале, так как, по моему мнению, в нём собрано и сплетено воедино много интереснейших тем. Очень глубокая вещь! Я хотела ставить Уильямса ещё тогда, когда работала в Эстонском драматическом театре, но тогда не сошлось, я не могла получить тех актёров, которых видела в образах героев пьесы. Да и, думаю, момент тогда был не вполне подходящий. Но рельсы, которые проложил в моей душе Теннесси Уильямс, у меня остались, и мечта об этой пьесе сохранялась.
— Сколько постановок этой пьесы вы видели?
— Все три экранизации видела, начиная с самой первой: это же классика! В Германии видела две постановки, одна — Себастьяна Нюблинга (режиссёра, известного у нас по спектаклю Театра NO99 «Три королевства»). Имя второго сейчас не вспомню…
— Спектакль Франка Касторфа не видели?
— Нет, не довелось. Слышала о нём, но он вышел в конце прошлого тысячелетия или в самом начале нынешнего, я тогда была ещё гимназисткой.
— Мне посчастливилось увидеть его в 2002 году. Касторф назвал свою постановку «Терминал «Америка», т. е. Америка для главного героя постановки Стэнли Ковальского — конечная станция, место, где рельсы кончаются, и ты здесь отвоевал твой и только твой кусок территории. Касторф подошёл к пьесе гипертекстуально, т. е. создал свою надстройку над текстом Уильямса. Стэнли Ковальски у него не потомок польских эмигрантов, а натуральный эмигрант: был сподвижником Леха Валенсы, участвовал в забастовке, ему пришлось бежать из коммунистической Польши; он цепко держится за свой дом, своё место под солнцем и жестоко защищает своё право. Знаете, Касторф вроде бы далеко отходил от текста пьесы, но верность её смыслу сохранил. А для вас классический текст неприкосновенен или с ним можно играть?
— Можно. Но если ты берёшь классику, то её основное ядро должно оставаться в неприкосновенности. Да, сегодня мы берём «Трамвай «Желание» и несколько осовремениваем его, вносим какие-то изменения, что-то сокращаем, но характеры, конфликты, мотивы, которые движут персонажами — всё это должно сохраниться, иначе зачем ставить?
Штрихи к портрету режиссёра, или Информация к размышлению
(Автор не скрывает, что симпатизирует режиссёру Керту Моппель. Особенно — трём её постановкам в Эстонском драматическом театре: «Мещане» по Максиму Горькому, «Враг народа» по Генрику Ибсену и «Мефисто» по роману Виктора Манна и фильму Миклоша Сабо.)
Поставить в Эстонии в 2017 году Горького — это был поступок. (На который тогда решились, как напомнила во время нашего разговора Керту, два молодых режиссёра, она — и Уку Уусберг, выпустивший в Линнатеатре «На дне»). Моппель, по её собственному признанию, тогда впервые прочла «Мещан» — и изумилась, насколько современно звучат написанные в 1902 г. диалоги. Конфликт отцов и детей она привязала к эпохе быстрых социальных перемен (нашей эпохе!) — и уже в этой постановке чётко проявилась социальная чуткость режиссёра. (И — точная и умная работа с актёрами.) Эта же способность чувствовать время позволила прочесть тяжеловесную и многословную, но глубокую драму Ибсена как вещь с совершенно актуальным конфликтом. Роль мэра города, политика, который ради того, чтобы остаться у власти, готов на подлог и на очернение тех, кто говорит народу правду, у Ибсена мужская, Моппель сделала мэра женщиной. И окрестила Терезой.
Керту Моппель: Тереза Мэй — премьер-министр Великобритании, при которой Соединённое Королевство совершило «брекзит». Правда, на всём протяжении жизни спектакля это как-то выветрилось.
— Понятно. Актриса Анне Тюрнпу в этой роли создала гротескный образ довольно примитивного, но способного смести всё на своем пути бульдозера в юбке. Для вас этот характер был навеян Терезой Мэй. Но… как вы знаете, творец не в ответе за ассоциации, которые возникают у зрителя. Я, глядя на вашу Терезу, видел в ней иного персонажа театра политического абсурда, отечественного. И вспоминал фразу из «Королей и капусты» О. Генри: «В том году в /…/ среди прочих несчастий был президент / … /» (Название страны и политической партии можно подставить по желанию, можно к президенту добавить премьера, в общем, вы понимаете…)
— А в «Мефисто» вы придумали свой финал?
— Да.
— Фильм был великолепен, но ваш финал мне кажется точнее. Современнее. Актуальнее. Там нацистский министр-президент Пруссии (имеется в виду Гёринг) унижает Хёфгена, мол, ты думаешь, что ты великий актёр, а ты никто, и если захочу, я могу стереть тебя в порошок, а здесь для героя всё унизительнее. Хёфген (которого блистательно играл Юхан Ульфсак) всё время пытался сохранить независимость художника, нацизм ему был отвратителен, а тут ему говорят: «Ты наш парень, добро пожаловать в наш круг!» Какой мучительный стыд для героя!
— В том-то и дело, ты думаешь, что можешь их переиграть, а на самом деле…
— А на самом деле: если ты сел играть с Сатаной, то какие бы хорошие карты у тебя ни оказались на руках, ты всё равно проиграешь…
— Точно!
Репетиции на трёх языках
— В Театр Сюдалинна вы раньше ходили?
— Сейчас — да, я отметила для себя постановки, которые непременно хочется увидеть, но раньше, честно признаюсь, не ходила. Я пошла в школу уже в независимой Эстонии, русский язык перестал быть обязательным предметом.
— На репетициях приходится иметь дело с языковым барьером?
— Никакого барьера! Репетиции идут очень интересно. На трёх языках — русском, эстонском, английском. Передо мной лежат тексты пьесы Уильямса на русском и на эстонском, время от времени я заглядываю в английский оригинал. Актёры тоже говорят на трёх языках, молодые ребята, для них это уже естественно. Некоторые реплики я подаю на эстонском, некоторые уже на русском. Думаю, что эти репетиции станут для меня хорошей языковой школой.
И знаете, что меня поразило! Я смотрю спектакли, в которых заняты «мои» актёры, и вижу, какая сильная труппа в этом театре. Супер! А эстонские зрители не знают почти никого. Ну, Татьяну Космынину, по работам на ТВ, Александра Ивашкевича знают, Анну Сергееву знают, она снимается в эстонских кино- и телефильмах… Алину Кармазину. Алина играла в «Ванемуйне», я ведь выросла в Тарту и видела её на сцене.
— Кастинг вы проводили сами?
— Да. Для начала требовалось собрать четвёрку главных персонажей. Стэнли — Станислав Колодуб, Стелла, его жена — Дарья Гаврильченко, Митч — Илья Болотов, Бланш — Татьяна Космынина.
— Честно говоря, когда я узнал, что будет ставиться «Трамвай «Желание», в роли Бланш я представлял себе Анну Сергееву.
— Поначалу я думала и о Сергеевой. Хотела делать два состава, но выяснилось, что у нас на это не будет времени. Будь репетиционный период подлиннее, я бы непременно выпустила два состава.
— Какой должна быть Бланш? Прекрасной Белой Дамой?
— Да, она должна чаровать мужчин. Но я думаю, что у неё должны быть в рукаве ещё какие-то особые козыри, которые она пускает в ход в критической ситуации.
— Для меня вся Бланш — в её реплике «Я всегда зависела от доброты незнакомых людей».
— Да, это её последние слова. После них — уход. И отчаяние.
Замкнутый круг жизни
— 50 лет назад в Русском театре режиссёр Виталий Черменёв поставил «Трамвай «Желание». Я предпочитаю избегать слово «легендарный», сейчас его суют куда ни попадя, но тот спектакль в самом деле был легендарным, и в моей памяти остались Юрий Орлов — Стэнли, Светлана Орлова — Бланш, Лидия Головатая — Стелла, Борис Трошкин — Митч… Потому эта пьеса мне очень близка и хочется говорить о ней…
— Я родилась позже и никак не могла видеть тот спектакль, но мне говорили о нём, я видела в театре плакат к нему…
— Через месяц премьера. Волнуетесь?
— Пока нет, вот когда выйдем на сцену, наверно, буду волноваться. Сейчас мы работаем в репзале, актёры большие молодцы, они понимают, как подходить к характерам героев, ищут, много ищут. Не берут первое лежащее на поверхности решение.
«Трамвай «Желание» — такая пьеса, что в воображении публики сложились архетипы её героев — и мы стараемся немного сломать это представление.
— Поговорим о героях Уильямса.
— Мне кажется. что Теннесси Уильямс чертовски здорово умел находить в характерах своих героев то, что их сковывает, стреноживает. Мужчины у него страдают от того, что считают себя обязанными всячески проявлять свою мужчинность — и перенапрягаются. А женщины стараются показывать, как они прелестны, хрупки и как нуждаются в мужчине, который бы понял, защитил…
И те, и другие слишком стараются соответствовать этим «идеалам».
Вот бедняга Митч. Влюблённый в Бланш, он ужасно страдает, что не может подавать себя как «альфа-самца», как ныне выражаются, но не дано это ему. Отсюда невроз. Он хочет быть мачо, но не может
Да и Стэнли. Он ведь тоже не альфа-самец, хотя столько сил тратит на то, чтобы касаться им!
Никто из них до конца не верит в себя. Каждый взваливает на себя роль, которая ему не по силам, и каждый вынужден лгать. По большому счёту.
Вот поэтому Уильямс кажется мне более искусным психиатром, чем профессиональные врачи-психиатры. Он очень глубоко проникает в души своих персонажей.
— Как вы думаете, куда едет «Трамвай «Желание» и где он закончит путь?
— Не знаю. Может быть, его рельсы проложены по замкнутому кругу, и он совершает движение по этому маршруту, потому что все станции, на которых он останавливается, с одной стороны знакомы людям, а с другой — остаются не познанными до конца. И сам трамвай со своими пассажирами — тоже. Бесконечный круг жизни. Из которого нет выхода.
— Наше время — трагическое?
— Пока ещё нет. Будем надеяться на лучшее, что не станет трагическим. Вокруг нас — признаки того, что старый прочный миропорядок повис над пропастью. И всё же надежда сохраняется.
— Искусство может сделать жизнь хоть чуточку лучше?
— А что ещё ему остаётся?. У нас есть не так много прочного, надёжного, на что можно опереться, и искусство — одно из этого немногого. Когда Уильямс описывает сложные характеры, я читаю — и узнаю что-то новое о людях. Мне становится легче жить, когда я вспоминаю, как люди справлялись с потрясениями, с тем, что происходит в нашем таком тревожном мире, и это готовит меня к тому, чтобы встречаться со всем, что преподнесёт жизнь, не впадая в панику и не опуская руки.
Читайте по теме:
В Театре Сюдалинна поставят культовую пьесу «Трамвай „Желание“»