В январе 1990 года центральные власти в Москве начали широкомасштабное наступление, активизировав критику Народного фронта Эстонии, особенно после усиления Комитетов граждан Эстонии. Это давление обострило разногласия в руководстве Народного фронта по поводу его дальнейшего курса к независимости страны. Встал вопрос о компромиссе с другими политическими силами.
Один из лидеров Народного фронта Эстонии, Рейн Вейдеманн, в интервью газете «Вестник» (1990, №1, январь) отметил:
«Для всей Эстонии сейчас характерна политическая дифференциация общества. За этим многообразием взглядов и общностей стоят разные интересы. Естественно, это приводит к появлению новых движений и партий. И в Народном фронте это не раскол — это, так сказать, переоформление. С самого начала движение объединяло очень разные группировки общей целью: помочь Эстонии встать на путь парламентской демократии».
По мнению Рейна Вейдеманна, Народный фронт Эстонии выполнил свою функцию и как движение исчерпал себя. Настало время для политических партий. Однако Эдгар Сависаар с этим не соглашался, поскольку власть всё ещё находилась в руках Компартии Эстонии и Верховного Совета ЭССР.
Р. Вейдеманн был, по сути, прав, но, как говорили древние, «человек продвигается дальше всего, когда не знает, куда идёт». Этот путь извилист и неровен — резкие шаги вперёд чередуются с откатами назад. Так выглядело и поведение Михаила Горбачёва, и его распоряжения. Необходимо было вывести общество из экономического кризиса, хронического дефицита совести, разума и милосердия.
В 1990 году в Эстонии одна за другой начали появляться новые политические партии. Так, 11 января в Тарту состоялся форум социал-демократов Эстонии, а уже 21 января была создана Консервативная народная партия Эстонии. 27 января, по инициативе премьер-министра Индрека Тооме, возникло объединение «Ваба Ээсти» («Свободная Эстония»), 2 марта была образована Партия предпринимателей Эстонии, а 9 марта – Либерально-демократическая партия Эстонии. В течение года в стране появилось более 30 различных партий, и Эстония постепенно превращалась в многопартийное государство. Между этими политическими силами началась ожесточённая борьба за власть.
Социал-демократическое крыло Народного фронта Эстонии, в числе инициаторов которого были Марью Лауристин, Пеэтер Вихалем, Юло Вооглайд, Юло Каеватс, Пеэт Каск, Рейн Вейдеманн и другие, постепенно эволюционировало в сторону Комитетов граждан.
Однако эстонские социал-демократы часто следовали в фарватере правых партий, несмотря на своё левое позиционирование, что стало одним из парадоксов эстонской демократии. Левыми их можно было считать разве что по символике — эмблема в виде красной розы, но по своим взглядам и целям они мало отличались от национал-консерваторов.
Перед Эдгаром Сависааром встал вопрос о создании собственной партии либерально-демократической ориентации, но к такому шагу он был ещё не готов. Сависаар всё ещё стремился сохранить единство Народного фронта Эстонии, сберечь его как сильное и целостное движение.
Авторитарный и харизматичный Эдгар, прозванный народом «железным», не мог позволить, чтобы его так бесцеремонно вытеснили из политической арены. Для него стремление к власти было не просто амбициозной целью, а подлинным смыслом жизни. Его амбиции перерастали в навязчивую идею, подпитываемую жаждой влияния и общественного признания. Каждый его шаг был тщательно рассчитан: он всегда анализировал, как его действия отразятся на окружающих и как они помогут укрепить его позиции.
Каждая встреча, каждое публичное выступление и любое взаимодействие с людьми было продумано до мелочей, словно он играл сложную шахматную партию, где каждое движение могло стать решающим. Эдгар не был готов идти на компромиссы или мириться с неудачами; его железная воля и решимость продвигали его вперёд, несмотря на любые преграды. В его глазах горел огонь амбиций, и он был готов преодолеть любые препятствия на пути к желаемому.
Его стремление к власти было не просто погоней за успехом — он хотел стать символом перемен, влиять на судьбы людей и оставить след в истории. Хотя его методы казались авторитарными, Эдгар был уверен, что только так можно добиться истинных перемен и воплотить свои замыслы.
Особенность 1990 года заключалась в том, что народ Эстонии начал отдаляться от советского прошлого, стремясь восстановить национальное государство. Почти все политические партии и движения, за исключением Интердвижения и части промосковской КП Эстонии, разделяли это стремление.
Ключевым шагом на пути к возрождению национального государства стало отстранение КП Эстонии от власти, признание пакта Молотова-Риббентропа и его последствий преступлением против эстонского государства и народа. Одним из элементов этой политики также стало ограничение участия неэстонцев в общественно-политической жизни страны.
Эти меры значительно уменьшили шансы ВС Эстонской ССР, КП Эстонии и отчасти НФ Эстонии на борьбу за власть и реализацию планов по восстановлению суверенитета страны через переговоры с советским руководством.
С другой стороны, антисоветская и русофобская политика, не встречая разумного сопротивления, открыла дорогу к власти консервативным националистическим силам, которые последовательно продвигали курс на ограничение роли неэстонцев в публичной жизни Эстонии.
Такой подход в итоге привёл к тому, что спустя 30 лет Эстония оказалась в числе стран с «дефективной демократией» (по оценке журнала The Economist) и не смогла войти в группу стран с «совершенной демократией», к которой относятся многие скандинавские страны, Чехия, Словения и другие.
С 1989 года Эдгар Сависаар оказался в изоляции как среди эстонских консерваторов, так и в кругах номенклатуры. Несмотря на его участие в Конгрессе Эстонии, он так и не стал «своим» среди национально озабоченных деятелей, которые относились к нему с подозрением. Подобно Константину Пятсу — основателю Эстонской Республики, к которому консерваторы испытывали негативные чувства из-за его уступок Сталину, — Сависаар также подвергался острой критике. Оба политика имели русские корни по материнской линии, что в глазах некоторых националистов делало их менее надёжными. В этом отношении национализм и расизм часто пересекались, поскольку акцент на этнической принадлежности придавал осуждению Э. Сависаара дополнительную остроту.
С политической точки зрения участие Э. Сависаара в Конгрессе граждан сыграло на руку консервативным политикам, поскольку значительная часть умеренных сторонников Народного фронта Эстонии, поддержав его, одновременно повысила влияние Конгресса на политической арене и добавила ему легитимности. Сависаар, в свою очередь, получил возможность сохранить своё политическое влияние, опираясь на поддержку этой национально мыслящей части общества.
2 февраля 1990 года, в день 70-летия Тартуского мирного договора между Эстонией и Советской Россией, который ознаменовал окончание Освободительной войны, состоялось важное политическое событие.
В Таллиннском городском холле прошло Собрание депутатов всех уровней, на котором встретились представители местных и республиканских советов. Это собрание стало значимым моментом в обсуждении будущего статуса Эстонии и придало новый импульс движению за восстановление независимости.
Я принимал участие в Собрании депутатов всех уровней в составе Тартуского городского собрания. Это было значимое событие, в котором, после краткого обзора истории и обсуждений, была принята «Декларация по вопросу государственной независимости Эстонии». Участники единогласно пришли к выводу, что избранные народом представители обязаны бороться за независимость страны исключительно мирными и демократическими средствами, действуя в духе сотрудничества со всеми идеологическими группами, чья деятельность соответствует демократическим принципам и нормам международного права.
В принятой тогда Декларации говорилось: «Провозглашая идеал государственности Эстонии, мы знаем о поддержке идеи самостоятельной Эстонии сотнями тысяч неэстонцев. В государстве, восстановления которого мы добиваемся, будут уважаться права человека и права национальных групп на основе традиций Эстонской Республики и принципов межнациональной терпимости. Различия в мнениях и подходах национальных и идеологических меньшинств должны быть защищены законом».
Собрание депутатов стало важной вехой на пути к независимости, выразившей стремление народа Эстонии к свободе и самоопределению. Это событие предвосхитило окончательное восстановление нашей независимости и оказало значительное влияние на политические изменения в стране.
Однако с годами оно, к сожалению, было предано забвению, возможно, потому что не акцентировалось на этническом аспекте, а отражало волю и стремление представителей всего эстонского народа к свободе.
Позже, 11–12 марта 1990 года, в Таллинне прошёл Первый Конгресс граждан Эстонии. Он был созван новой общественно-политической силой — Комитетами граждан, инициированными Партией национальной независимости Эстонии, Обществом охраны памятников старины и Христианским союзом.
Около 500 делегатов с правом решающего голоса и 50 делегатов с правом совещательного голоса представляли интересы эстонского народа, включая и тех, кто проживал за пределами страны. Были избраны 35 делегатов из других стран, включая Бельгию, США, Канаду, Австралию, Швецию и Францию. Это событие стало символом международной поддержки независимого движения Эстонии.
Эти события навсегда останутся важными страницами в нашей истории, так как показали искреннее стремление к построению государства, основанного на демократических и гуманистических принципах, где этнические различия уступали место общим идеалам свободы и независимости.
Однако претензии Конгресса граждан Эстонии на представление волеизъявления всех эстонцев не соответствуют действительности, так как противоречат данным переписи населения 1989 года. Элементарный подсчёт показывает, что численность населения Эстонской ССР составляла 1 565 662 человека, из них эстонцы — 963 269, а неэстонцы — 602 393. Делегаты Конгресса имели мандат от примерно 500 000 эстонцев, включая около 30 000 проголосовавших за границей. При этом около 600 тысяч неэстонцев были исключены из политического процесса, и их голоса не были учтены.
В оценке расклада политических сил в Эстонии В. Вяльяс на XV Пленуме ЦК КП Эстонии 1 сентября 1989 года охарактеризовал деятельность движения Комитетов граждан как чисто пропагандистскую, «целью которой было приобретение сторонников».
18 марта 1990 года состоялись частично свободные выборы в Верховный Совет Эстонской ССР. На 101 место претендовали 462 кандидата. В числе 71 кандидата от Народного фронта Эстонии была и моя кандидатура.
Мне предлагали баллотироваться и от объединения «Свободная Эстония», но я отказался, так как ранее уже дал согласие идти в списке кандидатов от НФЭ. В свои 42 года в газетной рубрике «Слово кандидату» я писал: «Сложность и противоречивость современной эпохи состоит в том, что происходит распад тоталитарной системы, назад дороги нет, а куда и как идти вперёд — мы пока не знаем… Демократия невозможна без гарантий права наций на самоопределение. Я за суверенную и независимую Эстонию, в которой будут гарантированы права всех людей, независимо от национальной и социальной принадлежности» (фото прилагается). Для сравнения, что предлагал Артур Кузнецов, можно прочитать там же.
Естественно, на волне примитивного национализма, основанного на принципе «управлять Эстонией должны только эстонцы», ни я, ни Артур Кузнецов не прошли в Верховный Совет ЭССР. Подобные настроения в обществе фактически привели к вытеснению русскоязычных представителей из органов власти и управленческих структур, что значительно усложнило их участие в политической жизни страны.
28 января 1990 года в конференц-зале Таллиннского центра «Скала» прошло собрание всех кандидатов от НФ. На этом собрании выступал Сависаар, который подверг резкой критике «Свободную Эстонию», куда входили многие члены правительства и бывшие номенклатурные чиновники КП Эстонии.
Интерфронт и часть членов Конгресса Эстонии решили бойкотировать выборы в ВС. Однако им не удалось сорвать выборы, они прошли успешно.
В выборах в ВС приняли участие 1 133 240 избирателей. Победу одержал Народный фронт Эстонии, набравший 24% голосов. На втором месте оказалась партия «Свободная Эстония» с 8,8%, за ней следовали Союз трудовых коллективов с 8,2%, Земельный союз с 8,3%, Коммунистическая партия Эстонии с 3,6% и Совет трудовых коллективов с 3,4%.
В новый состав Верховного Совета ЭССР вошли 45 кандидатов от Народного фронта и 44 представителя Конгресса Эстонии. Эти выборы подтвердили, что Народный фронт Эстонии ещё сохраняет влияние в обществе, как это было в Латвии и Литве.
29 марта 1990 года состоялось первое заседание Верховного Совета ЭССР. Поскольку ни у одной политической силы не было явного преимущества, развернулась напряжённая борьба за власть между представителями Народного фронта и «Свободной Эстонии». Депутаты от «Свободной Эстонии» предложили к обсуждению Декларацию о сотрудничестве Верховного Совета ЭССР с Комитетом Эстонии.
В документе говорилось, что Верховный Совет признаёт Конгресс Эстонии как представительное собрание граждан Эстонской Республики и орган, призванный восстановить государственную власть Эстонской Республики. Верховный Совет выразил готовность к сотрудничеству с Конгрессом на основе правовой преемственности. За декларацию проголосовал 71 депутат, 27 были против, и 2 воздержались.
Фактически Верховный Совет выбрал путь самоограничения, вставая на позиции, предписанные гражданскими комитетами. Обстановка напоминала период Февральской революции 1917 года, когда Временное правительство в Петрограде оказалось зависимым от Совета рабочих и солдатских депутатов и не могло самостоятельно управлять страной. Легитимная власть оказалась в своеобразном «плену» возникшей снизу нелегитимной силы.
В этой ситуации часть партийно-государственного аппарата Эстонии пошла на компромисс с националистически настроенными депутатами Конгресса. Эдгар Сависаар, нуждаясь в голосах сторонников Комитета Эстонии, также согласился на сделку с ними.
В результате председателем Верховного Совета ЭССР стал Арнольд Рюйтель, а спикером парламента — Юло Нугис, который победил Марью Лауристин с перевесом в 11 голосов (56 против 45).
Для Марью Лауристин, обладавшей большими политическими амбициями, это стало серьёзным уроком. Она поняла, что в политике нужно действовать быстро и решительно, чтобы не оказаться в тени более влиятельных конкурентов. Это осознание, вероятно, подтолкнуло её к альянсу с радикально настроенными националистами, которые обещали не только поддержку, но и возможность проявить себя на политической арене.
М. Лауристин пришла к выводу, что для достижения своих целей ей нужно примкнуть к тем, кто действует решительно и без колебаний, особенно с учётом того, что эти силы пользовались поддержкой эстонской диаспоры за рубежом.
Радикальные элементы предлагали альтернативный путь к власти, который мог бы оказаться более быстрым, чем традиционные методы, хотя и сопряжённым с определёнными рисками и непредсказуемыми последствиями.
Таким образом, её решение связать свою судьбу с этнически ориентированными силами отражало не только личные амбиции, но и общее стремление общества к переменам, к новой политической реальности, где прежние ценности и идеалы утратили былую силу. В условиях стремительных изменений М. Лауристин искала возможности занять значимое место в новой политической системе, даже если это требовало компромиссов с её первоначальными взглядами.
Польский общественный деятель, диссидент и журналист Адам Михник задался вопросом, почему бывшие коммунисты так быстро превращаются в националистов. Этот процесс был характерен не только для Эстонии, но и для других постсоветских стран, где многие представители коммунистической элиты, осознав, что их идеология больше не отвечает требованиям времени, стремились адаптироваться к новым политическим условиям.
В условиях резкой смены политического курса и роста националистических настроений бывшие коммунисты искали способы сохранить своё влияние, переходя в ряды радикальных националистических движений. Для них это была своего рода политическая защита — способ выжить в новой среде, где старые идеалы и ценности утратили свою привлекательность и легитимность.
Эта конвергенция коммунистов и националистов также отражала глубокие изменения в обществе, где многие люди пытались найти новые идентичности и ценности, способные заменить устаревшие.
Национализм предлагал простой и понятный ответ на сложные вопросы, и многие бывшие коммунисты, ради сохранения своей власти, не устояли перед соблазном поддержать новые идеологические течения. Наблюдение Михника стало предвестием тех значительных изменений, которые вскоре произошли в политической картине стран Восточной Европы, где идеология и политическая принадлежность становились более гибкими и часто изменчивыми в зависимости от текущих политических обстоятельств.
В апреле 1990 года в ЭССР разгорелась борьба за пост главы правительства. Представители «Свободной Эстонии» поставили перед собой цель не допустить к власти Эдгара Сависаара и выдвинули в качестве альтернативы кандидатуру Тийта Вяхи.
Первоначально Рюйтель также склонялся к поддержке Вяхи, но затем неожиданно перешёл на сторону Сависаара. Причины этого поворота мне неизвестны, но в итоге Сависаар, набрав 54 голоса, всё же победил.
Получив пост премьер-министра, Эдгар Сависаар сразу же чётко обозначил свои намерения, заявив: «Нас не для того выбрали в Верховный Совет, чтобы мы кому-то отдавали власть, равно как и делегатов Конгресса Эстонии выбирали не для того, чтобы они получили альтернативную власть».
Сависаар, подобно Керенскому в 1917 году, решил удержаться у власти, бросив вызов новым национал-большевикам, но, как и Керенский, в конечном итоге проиграл. Власть оказалась в руках большевиков не потому, что они были сильны, а потому, что Временное правительство сдалось без боя благодаря своему внутреннему упадку и страху перед другой, более целеустремлённой и организованной волей.
История пошла по иному пути: нелегитимные силы постепенно становились легитимными. Верховный Совет Эстонской Республики, уступая правым силам, своим решением лишил гражданства и политических прав около 500 000 своих же избирателей.
Мне предложили стать делегатом Конгресса, но без права голоса. Я воспринял это как издевательство и оскорбление. Пригласить меня в Конгресс, но лишить права голоса — это не просто некорректно, а унизительно. Это как если бы человеку позволили жениться, но при этом заявили, что спать с невестой будет кто-то другой. Спрашивается, кому вообще нужна такая «свадьба»?
Я, конечно, понимал, что в большой политике устраняют не столько конкретного человека, сколько препятствие, мешающее достижению власти. Для гражданских комитетов было важно устранить русскоязычных конкурентов в борьбе за власть, и наиболее эффективным средством здесь стало использование этнического признака и языка как критериев для «селекционного отбора».
Советская система правления представляла собой адаптированную форму диктатуры российского империализма, не имевшую ничего общего с интересами и самобытностью малочисленных народов, попавших в колониальную и вассальную зависимость от России. В этом контексте называть представителей этих народов «русскоязычными империалистами» — не только парадоксально, но и глубоко оскорбительно для национального самосознания эстонских меньшинств. Тем не менее, для значительной части эстонского общества, погружённого в плен стереотипов и русофобских предубеждений, подобные нюансы остаются неощутимыми и малозначительными.
В политике, где зачастую отсутствуют моральные принципы, этический аспект таких решений редко берётся в расчёт. Никто не задумывается о том, что подобный подход несёт в себе серьёзные этические, социальные и культурные риски, поскольку подобные критерии могут привести к дискриминации и исключению значительных групп людей.
Многие годы занимаясь вопросами нации и этничности, я понимал, что опора на этнический признак неизбежно ведёт к идеям превосходства одной группы над другой и способствует росту ксенофобии и социальной напряжённости.
Исторический опыт показывает, что когда этнические критерии становятся основными для отбора, это ограничивает возможности для талантливых и способных людей, не принадлежащих к «правильной» группе, проявить себя и внести вклад в общество.
Комитеты граждан не имели полномочий для власти, не имели права решать судьбу около полумиллиона неэстонцев, не могли принимать законы, обязательные к исполнению всеми постоянными жителями Эстонской Республики. Решения Конгресса могли носить лишь рекомендательный характер, будучи продуктом деятельности общественной организации, а не легитимного представительного органа.
Поскольку они не обладали законодательной силой, лишение каких-либо политических или иных прав и свобод у людей было проявлением беззакония, анархии и двоевластия.
Я лично был легитимно избранным членом правления НФ Эстонии и депутатом городского совета со всеми правами и свободами. Лишить меня этих прав мог только суд, опираясь на законы, которых не было и не могло быть. Предлагать мне баллотироваться в Конгресс с правом совещательного голоса было чистым издевательством над здравым рассудком.
Это был вызов, брошенный националистами всем неэстонским жителям Эстонии. Такие действия комитетчиков привели к расколу общества по этническому, языковому и политическому признакам, они ослабляли силы, необходимые для борьбы с главным противником Эстонии — Союзным центром в Кремле.
Восстановление независимости Эстонии было сложным многосторонним процессом, который нельзя приписывать деятельности одного органа или группы людей. Хотя Конгресс Эстонии сыграл значительную роль в этом процессе, он был лишь одной из частей широкой и разнообразной системы движений и событий, приведших к независимости. Каждый внёс свой вклад в общую копилку достижения свободы и независимости.
Конгресс Эстонии — созданный в 1990 году орган, представлявший интересы определённой части эстонского народа (в том числе проживающего за рубежом), стал символом политической силы и стремления к независимости.
Народный фронт Эстонии — это массовое движение стало центральной силой, которая объединила людей вокруг идеи независимости. Народный фронт способствовал мобилизации гражданского общества и инициировал важные акции и митинги, которые усилили давление на правительство и советские власти.
Верховный Совет Эстонской ССР, хотя и превратился из единственного законодательного органа власти в законосовещательный орган, принял важные решения о переходе к полной независимости и подготовил ряд важных решений и всю законодательную базу для выхода из состава СССР.
Наконец, активное участие всего народа Эстонии — как эстонцев, так и неэстонцев — в движении за независимость включало такие значимые события, как Балтийская цепь: массовую мирную демонстрацию, в ходе которой жители Эстонии, Латвии и Литвы выстроились в цепь длиной 600 км, чтобы выразить солидарность и стремление к свободе.
Сказалось также влияние международной политики: события в Восточной Европе, такие как падение Берлинской стены, движение за независимость в Прибалтике и изменения в политике СССР под влиянием Михаила Горбачёва (перестройка и гласность) и деятельности Бориса Ельцина способствовали созданию условий для восстановления независимости.
Таким образом, процесс восстановления независимости Эстонии определялся не только деятельностью Конгресса Эстонии, но и совокупностью политических, социальных и международных факторов, которые привели к восстановлению суверенитета в 1991 году.
После восстановления независимости усилиями историков и политиков правого толка роль и значение Конгресса Эстонии были чрезмерно раздуты и противопоставлены НФ Эстонии, Верховному Совету, «Свободной Эстонии» и другим организациям. Конгресс фактически представлен в учебниках как единственный легитимный представитель воли бывших граждан Эстонской Республики и всего эстонского народа.
В то же время из истории упускается тот факт, что борьба за власть и противостояние за политическое влияние обострились до такой степени, что привели к расколу в правительстве под руководством Индрека Тооме.
Это в конечном итоге привело к смене кабинета и приходу к власти 3 апреля 1990 года правительства во главе с Эдгаром Сависааром, в котором пост министра иностранных дел занял Леннарт Мери, чья роль и значение в истории, по сравнению с Эдгаром Сависааром, были чрезмерно завышены.
Если признать Конгресс Эстонии единственным полномочным представителем воли всего эстонского народа, неизбежно возникает вопрос: кто же выступал от имени сотен тысяч жителей республики — русских, украинцев, армян, грузин, корейцев, азербайджанцев, татар, евреев и представителей других национальностей, которые лояльно и с пониманием поддержали стремление эстонцев к независимости?
Большинство из этих законопослушных граждан были готовы жить в суверенной Эстонии на условиях сотрудничества и равноправия, но не в роли подневольных и зависимых лиц без гражданства, прав и свобод.
Эти люди, составлявшие значительную часть населения, заслуживали того, чтобы их голос и интересы были представлены в процессе создания независимого государства.
Для построения действительно демократической и справедливой Эстонии было важно обеспечить, чтобы все, кто проживает на её территории, независимо от этнического происхождения, чувствовали себя полноценными членами общества с равными правами и возможностями. Исключение целых групп населения из политического процесса или ограничение их гражданских прав противоречит тем демократическим принципам, на которых предполагалось строить новое государство.
Феномен Конгресса Эстонии и его исполнительного органа — Комитета Эстонии, который полулегально заявил о себе в политической системе, требует более обстоятельного научного анализа в будущем. История ещё не поставила точку в этом вопросе, и всё лучше видится на расстоянии.
Одним из экзотических событий того периода стало снятие памятников В. И. Ленину на территории республики. Первым, кто взял на себя этот удар, стал вождь международного пролетариата и основатель Советского государства В. Ленин в Тарту. В советское время памятники Ленину стояли примерно в 15 населённых пунктах ЭССР: в Выру, Йыгева, Калласте, Кохтла-Ярве, Йыхви, Нарва, Пярну, Пярну-Яагупи, Силламяэ, Таллинне, Тарту, Тюри, а также в посёлках Турба и Ранну. Все они были демонтированы.
Насколько мне известно, один из памятников сейчас находится в Таллинне, в Историческом музее на Маарьямяэ. Этот монумент был первым памятником Ленина, возведённым эстонскими скульпторами, и его открытие состоялось 21 января 1952 года.
23 августа 1990 года, в день подписания пакта Молотова-Риббентропа, который решил судьбу Эстонии, один малоизвестный крановщик, впоследствии ставший членом Кайтселийта, Харри Хенн, демонстративно снял памятник Ленина, который стоял в Тарту перед зданием Эстонской сельскохозяйственной академии. С тросом на шее он пронёс его через центр города и остановился у Ратуши (см. фотографию). Эту эстафету позже переняли другие активисты в разных городах республики.
Снятие памятников Ленина символизировало завершение эпохи, связанной с его именем, и стремление общества дистанцироваться от идей и наследия советского прошлого. Это стало выражением перемен в политическом и общественном сознании, отражая желание переосмыслить историю и построить новое будущее, свободное от прежних идеологических рамок.
Парадокс заключается в том, что Владимир Ленин сыграл значительную роль в создании Эстонского государства — возможно, большую, чем многие другие политики. Как глава Советского правительства России, именно он первым признал независимость Эстонской Республики, что произошло благодаря Тартускому миру. Этот договор заключался на условиях взаимного признания: Эстония признавала власть большевиков, тогда как мировое сообщество не спешило это делать.
На своей странице в Facebook Лейви Шер подметил: «Тартуский мир между нелегитимным, никем не признанным правительством Эстонской Республики и нелегитимным, никем не признанным правительством Советской России, ведущей гражданскую войну, открыл Эстонии путь к международному признанию. Но он открыл эту дорогу и Советской России».
В знак благодарности за признание независимости финны установили Ленину памятник. Однако после нападения России на Украину в феврале 2022 года последний памятник Ленину в Финляндии, находившийся в городе Котка, был демонтирован. В Эстонии памятники Ленину были удалены ещё в начале 1990-х годов.
Эти факты привожу не из симпатии или антипатии к Ленину, а как объективное замечание. Политика Ленина и большевиков действительно принесла немало горя и страданий народам, в том числе армянскому, после заключения соглашения с Кемалем Ататюрком. Однако парадоксы истории нередко заставляют переосмыслить личность и действия даже самых противоречивых фигур.
С момента моего вступления в КПСС и до выхода из неё у меня складывались сложные и неоднозначные отношения с партией. Я не был ни номенклатурным работником, ни диссидентом. Как я уже упоминал, членство в партии долгое время оставалось для меня недоступным, но необходимость партийного билета для карьерного роста вынудила меня искать способы вступить в её ряды. Мой университетский диплом историка, не подкреплённый членством в КПСС, фактически не имел значения и не давал реальных возможностей для профессионального продвижения. Чтобы стать членом партии, мне пришлось устроиться простым слесарем на завод, хотя у меня уже был университетский диплом, и, по сути, отрабатывать «барщину» на партийных и советских чиновников разного уровня.
Ситуация достигла абсурда, когда, несмотря на долгие годы ожидания и наличие троих детей, я не мог получить квартиру, которую сравнительно легко могли получить те, кто трудился в ЦК КП Эстонии. Когда я однажды задал вопрос Йоханнесу Каллитсу о том, почему не могу стать партийным работником, он ответил: «Ты не можешь работать в аппарате ЦК КП Эстонии, так как у тебя нет опыта работы в аппарате комсомола».
Этот замкнутый круг иерархий и требований ярко демонстрировал, как партийная система была устроена для тех, кто начинал свою карьеру внутри неё с самого начала, в то время как для «внешних» людей она была закрыта, требуя пройти через множество унизительных процедур и испытаний.
Для многих карьеристов в СССР путь наверх проходил через ступени комсомольской и партийной работы: начинали с активного участия в комсомольской организации, постепенно переходя на позиции в партийной структуре.
Вступление в комсомол зачастую открывало дорогу к карьерному росту, так как это не только демонстрировало лояльность, но и давало шанс завести полезные связи. Продвигаясь по карьерной лестнице, многие переходили от работы в комсомольских органах к управлению в партийных, закрепляя свои позиции в аппарате власти.
Этот процесс был хорошо отлажен и служил своего рода «социальным лифтом» для амбициозных людей, чьи цели нередко заключались в получении стабильности, влияния и привилегий, доступных советской номенклатуре.
Посмотрите на многих современных эстонских политиков — стоит лишь слегка «поскрести» каждого, и обнаружится партийно-комсомольский след.
С началом массового народного движения — Народного фронта Эстонии в 1988 году — моя значимость в партии внезапно начала стремительно возрастать, и я стал более востребованным.
На XXVIII городской партийной конференции меня избрали членом Тартуского городского комитета КП, затем я вошёл в состав партбюро Тартуского университета и даже стал делегатом на XX съезд Коммунистической партии Эстонии.
Однако, сколько бы партийных органов меня ни избирали, эти структуры вскоре почему-то прекращали своё существование. Казалось, у меня был своеобразный «талант» ликвидировать партийные организации.
В этот период в стране происходили значительные политические изменения, усиливавшиеся на фоне распада Советского Союза и ослабления позиций коммунистических партий в республиках Прибалтики и других регионах. Это ярко иллюстрирует, как быстро менялись времена и структуры: то, что долго считалось незыблемым, рушилось под давлением новых идей, общественных кризисов и перемен власти.
Политические институты, символизировавшие устойчивость, исчезали, когда их место занимали новые формы и ценности. Возможно, это подводит нас к мысли о том, что в истории нет ничего вечного, и даже самые влиятельные институты могут оказаться лишь временным явлением.