С осени 1989 года произошли значительные изменения в моей личной судьбе. В 1988 году в СССР была введена трёхлетняя т.н. «Горбачёвская» докторантура, предназначенная для доцентов и кандидатов наук, стремившихся завершить свои докторские диссертации. Эта инициатива стала частью реформ, направленных на модернизацию советской науки и образования, и предусматривала выдачу большего количества докторских дипломов, что способствовало бы увеличению численности научных кадров.
С 1 сентября 1989 года, согласно ранее утверждённому решению Ученого совета Тартуского университета от 26 мая, троих кандидатов наук и доцентов, среди которых были Янно Рейльян (Janno Reiljan), Хеле Эвераус (Hele Everaus) и я, направили в докторантуру. Эта новая форма повышения квалификации была предназначена для лиц не старше 40 лет, уже имеющих учёную степень и звание. Освободившись от преподавательской работы, я смог больше времени уделять архивным исследованиям и собирать материал для своей докторской диссертации на тему: «Высшая школа Эстонии под советской властью (1940–1990)».
Это была прекрасная возможность продолжить свою исследовательскую деятельность. Следует отметить, что такая форма докторантуры значительно отличалась от той, что появилась позже в Эстонии для магистрантов, и была эквивалентна аспирантуре в СССР или России. До 1989 года я уже прошёл аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, что было приравнено к степени доктора наук в Европе (PhD), и с 1983 года занимал должность доцента.
В 1989 году в университете начались структурные изменения: кафедра истории КПСС была преобразована в кафедру истории социализма, которую на короткий срок возглавил Альберт Саунанен. Однако вскоре кафедра была ликвидирована, как и кафедра «научного коммунизма»; при этом более 90% её состава ушли на пенсию. В это время, находясь в докторантуре, я был временно переведён на кафедру политической философии, которой заведовал профессор Эеро Лооне.
После восстановления независимости все постсоветские страны стремились как можно скорее избавиться от элементов советского идеологического наследия. Кафедры истории КПСС и научного коммунизма, созданные для идеологической подготовки и пропаганды, утратили свою актуальность и статус академических дисциплин. Ликвидация этих кафедр стала частью процесса очищения образовательных и научных институтов от идеологизированного содержания и отражала стремление университетов соответствовать новым ценностям независимой Эстонии.
Однако со временем всё вернулось на круги своя: идеологическое содержание дисциплин не исчезло, а лишь изменилось. Историческая цикличность проявила себя и в этой сфере: идеология не была устранена из образовательных программ, она трансформировалась, заменив одну парадигму на другой. Классовый подход сменился национальным, что указывает на то, что образование, особенно в гуманитарных науках, не стало полностью свободным от идеологических влияний. Оно продолжает отражать ценности и интересы общества, государства и элит в конкретный исторический период.
В университетах страны на место истории КПСС и научного коммунизма пришли новые дисциплины и курсы, акцентирующие внимание на других темах и проблемах. В учебные программы были введены курсы, освещающие национальную историю и культуру, зачастую пересмотренные с новой идеологической позиции. Этот переход был призван формировать новые национальные нарративы, чувство патриотизма и национального самосознания.
С обретением независимости в образовательные программы вошли предметы, отражающие как консервативные националистические взгляды, так и ценности либеральной демократии, рыночной экономики и гражданского общества. Эти направления стали новой «идеологической базой», особенно важной для интеграции в западные институты, такие как ЕС и НАТО.
В Эстонии появился акцент на осуждении коммунистического прошлого и репрессивных практик, применяемых в СССР и России. Эти курсы часто подаются как часть «правильной» интерпретации истории, что, по сути, формирует новую официальную историю и идеологию. Таким образом, изменение идеологии стало отражением новых политических и социальных ориентиров, но сама потребность в идеологической функции образования осталась.
Будучи уже в докторантуре, осенью 1989 года я получил предложение участвовать в съёмках многосерийного документального фильма о пяти сопредседателях Межрегиональной депутатской группы: Андрее Сахарове, Гаврииле Попове, Юрии Афанасьеве, Борисе Ельцине и Викторе Пальме. Предложение поступило от совместного предприятия киностудии Eesti Reklaamfilm (ERF) и общества с ограниченной ответственностью Multimedia OY через их руководителя Рейна Каремяэ и Марину Асари, назначенную режиссёром проекта.
Так как я был лично знаком с некоторыми из героев, Марина предложила мне выступить в роли сценариста. Мой личный опыт в политических вопросах и понимание событий предоставляли неплохую основу для создания сценария, насыщенного живыми и актуальными деталями. Политическая тематика могла быть оформлена в жанре, который увлекал бы зрителя реализмом и достоверностью. Я знал убеждения героев и их сложные мотивации, что позволяло бы мне сделать их образы более глубокими и правдоподобными. Я мог бы воспроизвести диалоги с ними, делая их более естественными, воссоздавать политические процессы, интриги и дискуссии, а также привнести в сценарий характеристики уникальной политической эпохи и значимые события, с которыми я хорошо был знаком.
Первым героем, о котором решили снять фильм, стал Андрей Сахаров. Марина Асари (сейчас Марина Туул) договорилась о проведении первого интервью с ним 10 декабря 1989 года. Однако эта дата была для меня неудобной, поскольку в Эстонии в это время проходили первые свободные выборы в местные органы власти, и моё участие в них как члена правления Тартуского НФ было обязательным.
Чтобы найти компромиссное решение, я составил несколько вопросов для Андрея Сахарова и предложил Марине Асари задать их ему, выступив в роли интервьюера. Я считал, что когда интервью ведёт молодая и красивая женщина, возникает особая доверительная динамика, сочетание аналитического подхода с эмпатией и интуицией, что позволяет раскрывать собеседников по-новому. В женском стиле ведения интервью часто наблюдается баланс между глубокими вопросами и мягкой, уважительной подачей, что располагает к откровенности. Таким образом, вопросы были мои, а подача — её.
Марина испытывала сильный страх и большую неуверенность, когда ей предстояло выступить в роли журналиста, берущего интервью у выдающегося учёного и правозащитника. Однако, несмотря на волнение, она справилась с задачей прекрасно. Был снят документальный фильм, где Андрей Сахаров, отвечая на вопросы, рассказывал о своей деятельности и взглядах. К сожалению, этот фильм стал последним в его жизни — 14 декабря 1989 года Андрей Дмитриевич ушёл из жизни.
Смерть Сахарова стала тяжёлой утратой для всего демократического движения. Хотя фильм вышел, в титрах не было упоминания ни обо мне, ни о Марине. Без преувеличения можно сказать, что Сахаров был человеком планетарного масштаба. В его честь названы площади в Вашингтоне, Ереване и Брюсселе, а также создан Фонд Андрея Сахарова (Сахаровский фонд), основанный в 1989 году в США его вдовой Еленой Боннэр и коллегами. Фонд занимается сохранением наследия Сахарова, а также продолжением его работы по защите прав человека и продвижению демократических ценностей.
Андрей Сахаров, ставший академиком в возрасте всего 32 лет, не знал высокомерия и чванства. Он не был фанатиком и всегда говорил то, что думал. Никогда не стремился стать президентом России, и по своей скромности отказался от роли единоличного руководителя Межрегиональной депутатской группы. В результате пришлось избрать пять сопредседателей, одним из которых стал академик Виктор Пальм из Эстонии.
Сахаров не был удачливым политиком, поскольку не мог пойти на компромисс с нравственностью ради политических целей. Он был человеком с горячей душой, болевшей за страну и её народ, чужие страдания он принимал близко к сердцу. Трижды Герой Социалистического Труда (1953, 1956, 1962) и создатель водородной бомбы, А. Сахаров нашёл в себе смелость противостоять тем, кто шантажировал мир ядерной войной и подавлял инакомыслие. Его действия обнажили всю убогость тоталитарной системы и её правителей, которые, боясь его, отправили Сахарова в ссылку в город Горький (ныне Нижний Новгород).
Сегодня появились люди, пытающиеся запятнать честное имя Андрея Сахарова, не зная и не желая знать о его заслугах. Для этих Z-патриотов России единственный герой — это Владимир Путин, «альфа-лидер», развязавший войну в Украине и угрожающий миру ядерным шантажом. Но эта наносная пена пройдёт, а имя и дела Андрея Сахарова останутся в памяти людей. Сахаров стал не просто символом борьбы за права человека и свободу мысли, он олицетворяет ценности, которые остаются важными и сегодня.
Следующим героем в проекте о сопредседателях Межрегиональной депутатской группы стал Борис Ельцин, а затем в планах стояли съёмки с Юрием Афанасьевым и Гавриилом Поповым. Виктор Пальм, эстонский академик, был оставлен напоследок.
Моя поездка в Москву продолжилась: меня ждали новые задачи в составе небольшой съёмочной группы, которая сопровождала Ельцина на встречах с рабочими различных заводов, документируя каждый его шаг и каждое слово. Мы шли за ним по шумным цехам, где кипела жизнь, а стены, казалось, были наполнены гулким эхом человеческого труда и силы. В этих просторных залах, пропитанных запахом металла и машинного масла, Ельцин общался с коллективами, внимательно слушал их вопросы и, не скрывая заинтересованности, принимал предложения.
На этих встречах ощущалась искра перемен. Ельцин стремился установить прямой, открытый диалог — от сердца к сердцу. Он шёл по цехам, словно прокладывая путь к народу, стирая границы между властью и рабочими, показывая себя тем, кто готов не просто говорить сверху вниз, но и слушать. В такие моменты даже скептики могли видеть в нём лидера, способного «разбить стены молчания» и начать честный, открытый разговор с теми, кто годами оставался невидим для власти.
Ельцин обладал особый талантом — умением обращаться к людям, искусно вживляясь в архетип «преследуемого правдолюбца». Этот образ притягивал к нему людей, вызывая чувство сопричастности и сочувствия. Русский народ исконно склонен поддерживать того, кто страдает от несправедливости, видя в этом, возможно, отражение собственной многовековой истории борьбы и стойкости. Ельцин мастерски использовал этот образ, и многие действительно видели в нём человека, готового идти до конца, несмотря на давление сверху.
В процессе съёмок для будущего сценария мне были необходимы определённые исторически значимые и политически важные кадры, однако оператор не всегда разделял мои взгляды на то, что стоит запечатлеть. Так, 11 ноября 1989 года мы оказались на мероприятии в Малом театре на Большой Ордынке в Москве, где Борис Ельцин выступал перед актёрами и зрителями. Во время съемок я заметил, что оператор фокусируется не на известных артистах, а на случайных мужчинах с сомнительной внешностью, больше напоминавших людей с улицы, бомжей, чем гостей театра. Этот выбор кадров меня удивил и даже возмутил, так как персонажи такого рода не соответствовали задумке сценария.
Тем временем Ельцин со сцены обращался к таким известным актёрам, как Юрий Каюров, Виктор Коршунов, Сергей Харченко, Элина Быстрицкая, Юрий Соломин, Евгений Леонов, Лев Дуров и многие другие значимые деятели культуры. Я попытался деликатно просить оператора сфокусироваться на этих знаменитостях, так как именно их присутствие в зале придавало сцене вес и смысл. Однако вместо понимания столкнулся с резким отказом: «Не лезьте в мою работу», — ответил он.
Мне стало ясно, что оператор не понимает ни значимости Малого театра, ни культурного вклада этих людей. Для него Борис Ельцин был, вероятно, очередным «народным бунтарём» в духе Пугачёва, но не лидером, который вышел на диалог с культурной элитой страны. Кругозор его был слишком узок для понимания того, какое большое историческое значение имело это событие и какая важная роль отведена этим актёрам в культуре России.
Параллельно со съёмками фильма о Борисе Ельцине наша киносъёмочная группа сопровождала команду следователей Гдляна и Иванова, открыто критиковавших Кремль и особенно Лукьянова. Их встречи были наполнены живыми, напряжёнными обсуждениями, где оппозиционные настроения выходили на первый план. Гдлян и Иванов, ставшие символами перемен благодаря их резонансным расследованиям коррупции на высших уровнях, привлекали внимание своей открытой критикой и неподдельной приверженностью справедливости. На этих встречах царила особая атмосфера — смесь искренности, негодования и надежды, которые притягивали людей, стремившихся к справедливости и переменам.
Наша работа с Гдляном и Ивановым порой напоминала подпольную операцию: следователи скрывались в полутемных подвалах, словно подпольщики прошлого, вынужденные прятаться от преследования. Эти встречи переносили меня в другую эпоху, вызывая ассоциации с революционерами, которых когда-то преследовали жандармы. Всё происходящее передо мной напоминало трагикомедию, и я, как сценарист, оказывался не просто сторонним наблюдателем, а невольным летописцем, записывающим эту абсурдную драму.
Мы перемещались из одного тёмного помещения в другое, где каждая мелькающая тень и каждый шаг в полумраке усиливали ощущение тайного заговора. Гдляна и Иванова двигала неподдельная жажда справедливости, но, несмотря на их искренние усилия, казалось, что они сами играют в сложной постановке, финал которой им не подвластен. В этом абсурдном спектакле моя роль сценариста сводилась к тому, чтобы зафиксировать их голоса, идеи и страхи — как реплики героев прошлого, разыгрываемые для новой эпохи.
Интересно, что многие, включая Ельцина, говорили о слежке со стороны КГБ, и, как выяснилось позже, наш водитель на белой «Волге», молодой человек по имени Артур или Арсен, оказался сотрудником спецслужб. В условиях перестройки, когда одна рука порой не знала, что делает другая, такая ирония была вполне в духе времени. В итоге было снято 72 кассеты с записью различных встреч и событий. Поддержку нашему проекту оказывали начальник охраны Ельцина Сергей Коржаков и его помощник Лев Суханов, являвшиеся для нас не только надёжными партнёрами, но и ключевыми свидетелями эпохи.
Однако завершить полноценный фильм не удалось из-за жадности руководства кинокомпании. Я также не стал писать сценарий, так как, наученный горьким опытом, настаивал на заключении контракта. Поразительно, что у меня не осталось ни одной фотографии с этих поездок. Возможно, где-то у кого-то они и сохранились, но мне о них ничего не известно. Мы снимали множество кадров, в том числе и приёмы граждан Борисом Ельциным в доме Московского горсовета. Люди приходили к нему с самыми разными просьбами и жалобами. Проблем было много, а возможностей для их решения — значительно меньше. Ельцин, порой полностью измотанный, даже засыпал на месте.
Моё время было чётко расписано, так как я находился в докторантуре и писал докторскую диссертацию. Каждый мой визит в Москву происходил исключительно за счёт времени, выделенного для работы над научным исследованием. На семью и домашние дела времени почти не оставалось — было необходимо работать в архивах и часто разрываться между Москвой, Тарту и Таллинном.
Однажды мне нужно было взять интервью у Ельцина в гостинице «Москва», где в тот момент также проживали наши депутаты, академик Михаил Бронштейн и профессор Виктор Пальм. Интервью было назначено на промежуток между 13:00 и 14:00, так как в 15:01 я должен был отправиться обратно в Тарту с Ленинградского вокзала. Но когда подошло время встречи, Ельцин вдруг решил немного отдохнуть. Его постоянный помощник Лев Суханов сообщил нам, что Борис Николаевич устал и хочет поспать.
Поведение Ельцина порой было удивительно многослойным и противоречивым, что вызывало непонимание как среди его сторонников, так и среди оппонентов. Он легко мог переходить от тёплой, почти домашней атмосферы к официальным, торжественным манерам, создавая образ лидера, который сочетал в себе простоту и величие. С одной стороны, Ельцин мог казаться простым и доступным человеком, способным вести дружеские разговоры и даже участвовать в непринуждённых, по-народному знакомых сценах, таких как нарезка колбасы на газете. Эти моменты сближали его с народом, делая образ Ельцина близким и понятным обычным людям. С другой стороны, в решающие моменты он мог резко сменить тон, становясь строгим и решительным лидером, что отражало его уральский характер: в таких ситуациях речь его становилась более формальной, словно усиливая авторитет и убеждённость.
Эта способность адаптироваться к ситуации позволила ему оставаться влиятельной фигурой в российской политике, несмотря на все кризисы и вызовы. Такой двойственный характер сделал его многогранной фигурой, что и сегодня продолжает привлекать внимание историков и политологов.
Когда время подошло, а он всё ещё не проснулся, Марина просила меня остаться, обещая организовать мой перелёт в Эстонию. Но я не мог ждать ни минуты, поскольку на вокзале меня ждал отец, который приехал специально из Дедовска. В те времена, когда ещё не существовало мобильных телефонов, я никак не мог предупредить его о задержке, и была реальная вероятность разминуться. Поэтому, несмотря на просьбу Марины остаться для интервью с Ельциным, я ответил, что встреча с отцом для меня важнее. Сев в машину, я уехал на вокзал.
Это оказалось последним моментом, когда я имел шанс пообщаться с Борисом Ельциным. Позже, став президентом, он полностью изменил подход к управлению, заменив амплуа демократа на роль «государственника». Если в начале карьеры он был сторонником демократии, открытости и народного участия, то, оказавшись у власти, стал склоняться к централизованным и авторитарным методам. Провозглашая вначале лозунг «берите суверенитета, сколько сможете», позже он перешёл к укреплению государственного контроля и развязал войну в Чечне, во многом отступив от демократических принципов, которые проповедовал прежде.
Бывший начальник охраны Бориса Ельцина Александр Коржаков, с которым я познакомился ещё во время наших прошлых встреч, выполнял тогда неофициальные функции телохранителя Ельцина, при этом получая зарплату по разным адресам, где числился то охранником, то бригадиром. В своих книгах «Борис Ельцин: От рассвета до заката» и «Ближний круг „царя Бориса“» он даёт критическую оценку как самому Ельцину, так и его эпохе, описывая весьма неоднозначный портрет политического лидера. Коржаков подчеркивает, что Ельцин со временем отступил от своих первоначальных идеалов, разочаровав многих сторонников, которые поддерживали его на ранних этапах политической карьеры. По его мнению, достигнув власти, Ельцин ради её сохранения изменил свои взгляды и поступился принципами, что привело к разрыву с прежними союзниками. «Расстаться достойно всегда труднее, чем сойтись», — писал Коржаков.
Тем не менее в отношении Эстонии Ельцин проявлял готовность к диалогу и был открыт к компромиссам. Став президентом, он стремился к развитию более тесных отношений с балтийскими государствами, в том числе с Эстонией, и это создавало впечатление, что он рассматривал Эстонию как равного партнёра.
Следующим человеком из пяти руководителей Межрегиональной депутатской группы, с которым мы должны были работать, стал Юрий Афанасьев. Я был знаком с ним ещё с тех пор, как он, по приглашению Эдгара Сависаара, приезжал с выступлением в Тартуский театр «Ванемуйне». Юрий Афанасьев, выдающийся российский историк и общественный деятель, известный блестящий оратор, действительно оставил глубокий след в истории демократических преобразований России в конце 1980-х и начале 1990-х годов.
Как ректор Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), он способствовал модернизации высшего образования, стремясь освободить гуманитарные науки от идеологического контроля Кремля. Ю. Афанасьев открыто выступал против авторитаризма, за права человека и свободу личности, обостряя внимание общественности на необходимости демократических реформ. Будучи одной из ключевых фигур в Межрегиональной депутатской группе, Ю. Афанасьев во время своего выступления в Тартуском театре «Ванемуйне» продвигал идеи открытого общества и демократических реформ, требовал прозрачности власти, призывал к отказу от диктата КПСС и борьбы с коррупцией. Его слова находили горячий отклик, особенно среди тех, кто разделял его стремление к переменам и искал новых политических ориентиров.
Мы с Афанасьевым познакомились довольно близко благодаря одному примечательному случаю. После его выступления в «Ванемуйне» выяснилось, что организаторы забыли позаботиться об ужине для него, и, когда спохватились, время было уже около полуночи. Я предложил пригласить его к себе домой, хоть и был не уверен, что найду у себя какие-то подходящие припасы, ведь жена с детьми тогда находились в деревне у бабушки в Псковской области, а дома я бывал редко, поглощённый делами Народного фронта Эстонии. Тем не менее собралась удивительная компания: профессор Рэм Блюм с дочерью Леной, моей ровесницей, академик Виктор Пальм, корреспондент Эстонского радио Марика Вилла и сам профессор Юрий Афанасьев. Лена проявила себя отличной хозяйкой и ловко приготовила простой ужин из того, что нашлось в холодильнике. Уставший после насыщенного дня, Афанасьев особенно обрадовался предложенной бутылке армянского коньяка. Беседа за этим импровизированным ужином длилась до трёх часов ночи — настоящая встреча единомышленников, стремящихся к переменам и свободе.
После завершения съёмок с Ельциным я пришёл в РГГУ к Афанасьеву с предложением взять у него интервью для фильма о Межрегиональной депутатской группе, но Афанасьев категорически отказался, заявив, что не хочет иметь ничего общего с людьми, связанными с Ельциным. Объяснить, что речь шла о документировании работы группы, а не о персоне Ельцина, оказалось бесполезно — его позиция была непреклонной. До конца так и осталось непонятным, чем вызвано столь жёсткое отношение Афанасьева к Ельцину, с которым он, казалось, когда-то был единомышленником. Вероятно, я совершил ошибку — не стоило говорить Афанасьеву, что мы пришли к нему после съёмок с Борисом Ельциным. По всей видимости, он воспринял это как знак нежелательной связи нашего проекта с Ельциным, что вызвало его резкую реакцию. Если бы разговор начался с нейтрального объяснения цели интервью — dokumentирования деятельности Межрегиональной депутатской группы — это могло бы дать больше шансов на открытый диалог.
Не удалась также идея со съёмками фильма о Гаврииле Попове. Все договорённости с ним почему-то всегда срывались, а до Виктора Пальма дело так и не дошло. Кинокомпания развалилась. По своей наивности и неопытности я даже не догадался заключить с ними договор. Часть снятых кассет с кадрами различных съёмок было ими продано, а часть куда-то пропала.
Очень жаль, что хорошая идея так и не была реализована в полной мере. Сопредседатели Межрегиональной депутатской группы представляли собой грозную силу для партийной номенклатуры, привыкшей к монопольной власти. Их идеи и выступления вызывали у партийной верхушки настоящий страх. В 1989 году один из сопредседателей, академик Евгений Примаков, который позднее стал премьер-министром РФ, призывал Михаила Горбачёва «отлучить сопредседателей от народа и депутатов, чтобы лишить их влияния». Это могло означать принятие следующих мер: изолировать от средств массовой информации, ограничить их участие в официальных мероприятиях, подорвать их репутацию. По сути, это попытка свести на нет их политическое влияние и воздействие на общественные настроения, сделав их фигуры менее доступными и менее заметными для общества и коллег-депутатов.
Евгений Примаков никогда не был сторонником демократии, скорее придерживался более авторитарных взглядов на управление государством; это был типичный представитель советской номенклатурной бюрократии, сделавший политическую карьеру, выполняя различные поручения Кремля. Он представлял собой фигуру, стремившуюся к усилению централизованной власти и сохранению роли государства как главного арбитра в политической и социальной жизни страны. В 1990-е годы, когда Россия искала баланс между либеральными реформами и потребностью в стабильности, Примаков стал символом более консервативного подхода, ориентированного на сохранение суверенитета и защиту имперских интересов России. При Владимире Путине такие взгляды оказались востребованы, так как они гармонировали с его курсом на укрепление централизованной власти и противостояние западному влиянию. Примаков, как опытный дипломат и политик, был также близок к внешнеполитической идее многополярного мира, что со временем стало основой российской геополитической стратегии при Путине. Эти же взгляды и уверенное отстаивание российских имперских стремлений и интересов сделали его популярным среди консервативно настроенной части общества, включая русских националистов и шовинистов.